– Ты какой-то… равнодушный, что ли…
Кристиан затянулся в последний раз, посмотрел на тлеющий окурок:
– Да, хреново это все…
Ему так никто и не позвонил. Кристиана оставили, но он все равно вышел из партии из чувства солидарности с Микаэлем, о чем и объявил Нилле по телефону. Тот ответил, что все понимает.
Чтобы хоть как-то выразить свое недовольство, Кристиан и Микаэль швырнули по булыжнику в окна местного отделения «Шведских демократов». Председатель заявил в полицию, и их приговорили к крупным штрафам.
Теперь Микаэль буквально кипел ненавистью, которая передалась и Кристиану. Обоим в скором времени исполнялось по восемнадцать лет.
Когда такси утром останавливается у подъезда участка, все небо в движении, а термометр на инструментальной панели показывает минус двадцать два градуса. Мороз кусает мне щеки, колет пальцы. Надвигается снежный шторм.
Я не выспался, шестеренки в голове поворачиваются лениво. Мне нужно что-нибудь ободряющее, но «Халсион» будет сейчас некстати. Остается кофе.
Вижу, как открывается дверь в мою комнату и из нее высовывается толстая ножка стула. Потом появляется Бирк, вцепившийся в дощатую спинку. Он решил заменить стул для посетителей на более удобный.
– Вот так, – говорит Габриэль. – Счастливого Рождества.
– Спасибо, – отвечаю и киваю на стул. – Я успел его полюбить.
За окном неслышно скрипит под ветром старое дерево.
– Черт, вот это ветер, – говорит Бирк и трогает подлокотник стула пальцем. – Есть новости об этом Антонссоне или RAFе?
– Нет, – говорю я. – А каких новостей ты ждешь?
– Ну… не знаю. Просто я совершенно не понимаю всего этого. Неужели они собирались убить его? Что-то здесь не так…
– Темная история, – соглашаюсь я. – Но ты слышал, что говорил Гофман: Антонссон – важная фигура в этой игре.
– И что-то подсказывает мне, – продолжает Бирк, – что параноик Антонссон уже заперся на вилле в Стоксунде, окружив ее полицейской охраной. Не худший способ потратить казенные деньги. Со временем СЭПО одного за другим арестует всех членов радикальной группировки RAF и допросит их как террористов.
– Да. А заодно и поклонников «Рейдж эгенст зе мэшинс»[49] из предместий. Чем сегодня займешься?
– Угроза физической расправы на Васагатан.
– Прекрасно!
– Восьмидесятилетний муж угрожал семидесятидевятилетней супруге хлебным ножом. Он три года как прикован к постели, она глухая. Тем не менее он угрожал ей, если только ее правильно поняли. А неправильно понять не могли, потому что с ней разговаривали опытные люди. – Бирк цепляется за спинку стула. – Ты надолго здесь?
– Не знаю.
– В клинику не собираешься?
– Был там позавчера.
– И как?
Я пожимаю плечами.
– Будь осторожен, – напутствует Габриэль.
– Ты знаешь, что я всегда осторожен.
Он смеется. Открывает дверь спиной и выходит, волоча за собой стул.
– Я подарю тебе свой, удобный, – обещает он. – Увидимся.
Спустя некоторое время я ставлю неудобный стул на место и устраиваюсь в своем кресле с чувством, что жизнь вернулась в привычное русло.
– Ты слышал? – В трубке взволнованный голос Микаэля.
– О чем?
Кристиан еще не вполне осознает происходящее, телефонный звонок вырвал его из сна. Он косится на часы на ночном столике: семь минут двенадцатого пополудни.
– Они убили Даниэля Вретстрёма в Салеме.
– Кто такой Даниэль Вретстрём?
– Один из наших, – голос Микаэля звучит приглушенно. – Барабанщик из «Белого легиона»… А убийцы – банда черномазых.
Кристиан садится на постели.
– Но он как будто не из Стокгольма. Что он здесь делал, играл?
– Навещал кого-то как будто… У него кузина в Салеме или что-то вроде того…
Барбанщик из «Белого легиона» убит – это невероятно. На календаре десятое декабря. Меньше чем через две недели они станут полноправными членами «Шведского сопротивления». Йенс Мальм уже все устроил. Это он представил Кристиана и Микаэля новым товарищам.
Им потребовалось время, чтобы понять, кто такой Йенс Мальм. На одном из праздников Кристиан увидел фотографию на стене: двое мужчин в масках, черных куртках и массивных ботинках держат с двух сторон венок. Они стоят возле памятника Густаву II Адольфу в Гётеборге. Оба опустили головы, как будто чем-то опечалены.
– Шестое ноября тысяча девятьсот двадцать второго года[50], – поясняет Йенс, подсаживаясь к Кристиану с бокалом пива. – Тогда мы в первый раз отмечали эту дату. Я слева, ездил в Гётеборг с другом.
Он произносит это с гордостью. Среди цветов и листьев Кристиан различает «вольфсангель» – символ свободы и стойкости.
– И кто твой друг? – спрашивает Кристина.
– Линус. – Йенс кивает. – Его убили черномазые, когда он возвращался домой от метро однажды вечером.
Мальм недоговаривает, что неделю спустя он всадил нож в шею одного из убийц. Об этом писали газеты, Кристиан видел статьи.
Когда Йенс поднимает бокал, Кристиан замечает аккуратную татуировку на его правом предплечье: все тот же «вольфсангель».
– Хочешь такой же? – улыбается Йенс.
– Я не могу носить татуировку VAM[51], – отвечает Кристиан. – Только «Шведского сопротивления».
