Зная ее, я могла быть уверена, что уже к финальному поклону она сложит два и два, вычислит убийцу и закует его в наручники. Но на случай, если этого не произойдет, мне лучше заняться делом.
— Это те, которые вам присылала Руби? — спросила я, указывая на открытки.
— Да… Я… э-э-э… вытащил их из ящика. Пришлось… передвинуть кое-какие ваши вещи. Я вернул их на место, но… Простите, если я…
Я не особо понимала, за что он извиняется, да и он тоже не понимал. Я пересчитала пустые бутылки, выстроившиеся в ряд у стены. Гораздо больше, чем у меня пальцев.
— Ладно, Док. День был долгим, а вечером еще и поминки. Не хотите немного вздремнуть? Я пойду наверх и тоже посплю.
Он поднял голову, глаза за стеклами очков были мутными и расфокусированными.
— Думаете, стоит?
— Да.
Я отвела старика в гостиную. Когда я уложила его на диван, Док схватил меня за руку.
— Кинотеатр. «Великолепный». Я должен открыть кинотеатр.
Я разжала его пальцы.
— Сегодня он закрыт, — напомнила я. — Вы же сами повесили табличку.
Его мозгу потребовалось три секунды, чтобы вспомнить.
— Точно, — сказал он. — Похороны. Я закрыл кинотеатр…
И он отключился.
Я на цыпочках вернулась на кухню. Собрала открытки и пошла наверх, вздрагивая от каждого скрипа и стона древних ступенек. На полпути я поняла, что Дока не разбудят никакие звуки. Судя по храпу, доносившемуся из гостиной, он не проснется, даже если трубить в рог прямо ему в ухо.
Я вошла в свою временную спальню и поняла, за что извинялся Док. Он и правда положил мою одежду обратно на сундук. Точнее, не положил, а свалил. Я постаралась расправить вещи, затем достала из-под кровати мешок для белья. К счастью, поиски Дока ограничились сундуком. Вряд ли он обрадовался бы, увидев племянницу обнаженной. И я уж точно не хотела бы, чтобы он наткнулся на то, что я сунула между матрасом и пружинами кровати. Спьяну он мог бы отстрелить себе палец ноги.
Я села на кровать и начала разбирать открытки, составляя хронологию переписки из тех, которые Руби писала Доку, и тех, которые мы нашли в ее трейлере. Самые ранние открытки были отправлены Доком, когда Руби была еще подростком, она написала несколько писем в ответ. Судя по всему, после войны он много путешествовал: Балтимор, Нью-Йорк, Бостон, Портленд, штат Мэн. Должно быть, холод ему поднадоел, и он отправился на запад: в Окленд, Лос-Анджелес, Сан-Диего, даже в Мексику, прежде чем наконец оказался в Денвере и провел там целых два года. Он описывал каждый новый город как самое лучшее место на свете, рассказывая о зданиях, людях и еде. Пытался оживить цветные картинки на лицевой стороне открытки.
Не стану называть Дока лжецом. Но умалчивание — это тоже форма лжи. Док явно просеивал свои впечатления и выбирал только золотые зерна.
Он трудился на конвейере, подметал полы, перевозил металлолом, собирал фрукты, работал грузчиком в порту. За такую работу не платят жалованье, о котором можно рассказать в письмах домой. Его точно не хватит на поездку первым классом и даже в купе. Думаю, в прошлом Док часто путешествовал зайцем. Но уголки на открытках, которые он посылал Руби, потускнели и загнулись, а в тех местах, где Руби держала открытку, чернила выцвели, бумага истерлась под ее пальцами.
Конечно, ее родители просили Дока перестать писать Руби. Это было в порядке вещей в детстве, когда она слушала сказки о грандиозном путешествии дяди. Но когда она подросла? Когда она стала достаточно взрослой, чтобы восстать против своей тесной маленькой спальни? Против своего тесного мирка?
Когда Руби сбежала, ее родители, вероятно, воображали, что она ездит зайцем на поездах, как ее дядя. Спит на улице, тщетно пытается найти работу. Идет по пути дьявола.
Но открытки, которые Руби посылала Доку, рассказывали совсем о другом.
И месяц спустя:
