– Суркова возражает, а это – главное, – заметил младший коллега. – Она же сказала, что хочет получить более крепкую доказательную базу…
– А то, что рассказал Шеин, не считается? – прервал Падояна Виктор. – Да на этом Третьякове пробы ставить негде!
– Может, ты и прав, но Сурковой это не понравится!
– Когда я выколочу из него признание, она изменит мнение! – буркнул Логинов. – Если она боится вице-губернатора, представителей театрального сообщества или кого-то там еще, то я – нет, и я заставлю этого утырка сознаться!
– И как ты намерен этого добиться? – поинтересовался Падоян, скептически склонив голову набок.
– Наблюдай – и увидишь!
С этими словами Виктор распахнул дверь в допросную и вошел, оставив коллегу в сомнениях и колебаниях.
Не здороваясь, Логинов плюхнулся на стул, но не стал включать видеозапись: в его планы не входило, чтобы о содержании допроса стало известно широкому кругу лиц.
– Женщина-следователь мне нравилась больше, – с кривой усмешкой сказал Третьяков, и опер с трудом подавил желание со всего маху треснуть его по холеной роже. Правда, после нескольких дней в каталажке оно уже не было таким гладким, как до того, а разбитые губы артиста говорили о том, что драка с наркоманами, которые попали в камеру не случайно, а по личной просьбе Логинова, была кровавой.
– Беспокоит? – поинтересовался Виктор, указывая на следы потасовки.
– Не очень, – качнул головой Третьяков. – Другие пострадали сильнее!
– А ты, гляжу я, драчун?
– Только когда меня хотят убить или покалечить, а вообще-то я мирный и безопасный, как белый кролик.
– Женщины, которых ты грохнул и изнасиловал, не согласились бы с этим утверждением!
Третьяков поморщился, словно от зубной боли.
– У вас нет доказательств, – буркнул он. – И не может быть, потому что я никого не убивал и уж тем более не насиловал: для этого нужно быть полным ублюдком!
– А ты, значит, не такой?
Артист промолчал – действительно, что на это скажешь?
– Знаешь, – продолжил Логинов, не дождавшись ответа, – я слышал, серийные убийцы рано начинают. В детстве, в юности… Ты кошек убивал? Или, может, птичкам лапки отрывал?
– Если здесь и есть маньяк, то это вы, – процедил Третьяков. – Только маньяку может такое взбрести в голову!
– То есть сразу с людей начал? – уточнил опер. – С женщин? Кем они были – твоими одноклассницами? Ты их убивал или только насиловал, а они боялись пожаловаться?
Третьяков не счел нужным отвечать. Вместо этого он скрестил руки на груди, уйдя в глухую оборону, что не вязалось с далеко идущими планами Логинова, который вознамерился этим допросом доказать всем, и в первую очередь Медведице, что единственно правой стороной с хорошо развитой интуицией является он, а они – дилетанты и трусы, попавшие под обаяние лицедея, фальшивого от макушки до пяток.
– Значит, говоришь, Дорофееву не знаешь? – напуская на себя задумчивый вид, сказал оперативник. – Странно, ведь она входила в ближний круг твоей матери, Евгении Демидовой!
Впервые Третьяков продемонстрировал признаки беспокойства: лицо его осталось спокойным, однако руки, лежавшие на столе, непроизвольно сжались в кулаки.
– Что, удивлен? – ухмыльнулся Виктор, страшно довольный собой. Между прочим, Суркова могла бы и сама вывести подонка на чистую воду, ведь у нее достаточно информации, полученной от командированных в Екатеринбург оперов, только она почему-то даже не попыталась этого сделать! – Думал, Россия большая и мы не узнаем?
Третьяков молчал.
– А мы вот узнали, – продолжил Логинов. – И не только о Дорофеевой, а еще и об Ольге Кременец… Помнишь такую?
– Помню, – неожиданно отозвался артист бесцветным голосом.
– Да ну? Значит, Дорофееву ты не знал, а Ольгу…
– Я не говорил, что не знал Дорофееву, – перебил он, и это была чистая правда. – Я сказал, что не слышал этого имени, но, возможно, видел ее: мать вечно таскала в дом кого ни попадя, и там постоянно был проходной двор!
– Кажется, вы с родительницей были не особенно близки? – предположил Виктор.
– Вы правы, не особенно, – подтвердил артист сквозь зубы.
– Ее ведь тоже убили, верно?
– Зачем вы спрашиваете, если и так знаете?
– Убийство осталось нераскрытым.
– Вы хотите сказать, что это первый случай в правоохранительной практике?
Черт, а у Третьякова крепкие нервы: даже упоминание о гибели мамаши не лишило его способности проявлять сарказм!
– Не первый, однако твоя мать ведь была не единственной, верно?
– Не понимаю.
– Правда? Ольга Кременец тоже мертва!
– Это, насколько я слышал, был несчастный случай, а не убийство.
– И у тебя имеется алиби на день, гм…
– Я не знал, что мне может понадобиться алиби. В любом случае она умерла в Екатеринбурге, а я находился здесь.
– И ты можешь это доказать?
– Доказать то, что имело отношение к случившемуся несколько лет назад?
– Два года.
– Что?
– Ольга Кременец погибла два года назад.
– Пусть так, все равно это слишком давний срок, чтобы я мог предоставить алиби! Может, конечно, я ошибаюсь, но мне кажется, это вы должны доказать, что я находился в Екатеринбурге в день смерти Ольги, нет?
