Смерть правды полностью

Параллельно с проникновением постмодернизма в академическую среду в семидесятые годы расцветает явление, которое Кристофер Лэш[22] назвал «культурой нарциссизма», а Том Вулф – и это лучше всего запомнилось – «Десятилетием имени меня»: поднимается приливная волна самоудовлетворения, созерцания пупа и потребности во внимании, причем эти два автора предполагали существенно разные источники этого явления.

Лэш считал нарциссизм защитной реакцией на социальные перемены и нестабильность: человек заботится лишь о себе в чуждом и опасном мире. В книге «Культура нарциссизма» (The Culture of Narcissism, 1979) Лэш доказывает, что циничная «этика самосохранения и психического выживания» уже овладела Америкой^{113}. Причинами ее стали посттравматический синдром поражения во Вьетнаме, нарастающий пессимизм, культура массмедиа, сосредоточенная на знаменитостях, и центробежные силы, сводившие к нулю роль семьи в передаче традиции.

Человек, страдающий нарциссическим расстройством, – символ этой эпохи поглощенности самим собой, по словам Лэша, часто испытывает «неистовую ярость», «ощущение внутренней пустоты», а также ему присущи «фантазии всемогущества и глубокая вера в свое право эксплуатировать других людей». Этот пациент «хаотичен и зависит от своих импульсов», «жаждет восхищения, но презирает тех, кем он манипулирует, чтобы добиться восхищения», и склонен подчиняться «социальным нормам больше из страха наказания, чем из чувства вины»^{114}.

Том Вулф, напротив, рассматривал этот всеобщий вопль семидесятых «Я… Я… Мне» как в целом более радостную и гедонистическую тенденцию, как проявление классового освобождения, обеспеченного послевоенным экономическим бумом, когда у среднего и у рабочего класса появились досуг и избыток дохода на развлечения, которые прежде были доступны лишь аристократам, – на «переосмысление, перепроектирование, возвышение и лакирование» собственного славного «я»^{115}.

С экономикой в XXI веке все станет намного хуже, но описанная Вулфом и Лэшем поглощенность собой оказалась устойчивой чертой западной культуры от «Десятилетия имени меня» 1970-х до эры «селфи» Ким и Канье[23]. Соцсети также поспособствуют расцвету «прихорашивающегося я»^{116}, как назвал это явление профессор Школы права Колумбийского университета Нью-Йорка Тим Ву, и нарастающей потребности «добиться внимания, предъявляя в качестве зрелища самого себя».

С усилением субъективности убывает объективная истина: мнение превознеслось над знанием, чувства над фактами – этот процесс и сопутствует приходу Трампа к власти, и способствовал ему.

Три примера. Номер 1. Трампа обвиняли в том, что он существенно преувеличил размеры своего состояния. В 2007 году Трампа под присягой в суде спросили, в какую сумму оценивается его бизнес. Ответ: в зависимости от обстоятельств. «Мое состояние подвержено флуктуациям, оно растет и убывает вместе с колебанием рынков и вместе с настроениями и чувствами, даже моими собственными». Он добавил, что размеры его состояния варьируются в зависимости от его «общего настроя в тот момент, когда задают этот вопрос»^{117}.

Номер 2. На вопрос, обсуждал ли он с Владимиром Путиным российское вмешательство в выборы, Трамп ответил: «Я уверен: он чувствует, что он и Россия в выборы не вмешивались»^{118}.

Номер 3. На общенациональном съезде республиканцев ведущая CNN Алисия Камерота попросила Ньюта Гингрича[24] разъяснить темную речь Трампа насчет иммиграции, закона и порядка, в которой он изобразил Америку только что не погибающей от засилья криминалитета, и бывший спикер палаты представителей резко парировал: «Мне знакома ваша позиция, нынче считается, будто либералы владеют полным набором статистических данных, что может быть с теоретической точки зрения и верно, но для людей это не так. Люди напуганы. Люди чувствуют, что правительство их подвело».

Камерота напомнила, что криминальная статистика не принадлежит либералам, ее предоставляет ФБР.

Последовал такой диалог: