Склонность американцев близоруко сосредотачиваться на собственных интересах, порой даже в ущерб гражданским обязанностям, не так уж нова. В книге «Демократия в Америке», написанной более чем за полтора века до того, как люди научились размещать посты в Facebook и Instagram и с помощью Интернета разбиваться на группы единомышленников, Алексис де Токвиль[25] уже описывал склонность американцев делиться на «маленькие частные сообщества, связующие людей по сходству положений, привычек и нравов», и внутри этих сообществ «наслаждаться прелестями частной жизни». Он опасался, что сосредоточенность на местных интересах заслонит от людей долг перед более широким обществом и откроет путь своего рода «мягкому деспотизму» правителей – власти, которая не становится тиранической, однако «мешает, подавляет, нервирует, гасит, оглупляет и превращает в конце концов весь народ в стадо пугливых и трудолюбивых животных, пастырем которых выступает правительство». Это вполне возможная угроза для общества потребления, предупреждал он, где люди так озабоченны обеспечением самых ничтожных удовольствий, которыми они заполняют свою жизнь, что пренебрегают гражданской ответственностью. «Трудно представить себе, – пишет Токвиль, – каким образом люди, полностью отказавшиеся от привычки самим управлять своими делами, могли бы успешно выбирать тех, кто должен ими руководить»{120}.
В середине ХХ века погоня за самореализацией ускорялась по экспоненте и внутри истеблишмента, и в контркультуре. Прежде Института Эсален[26] и групп, привлекавших хиппи и адептов нью-эйдж, которые стремились к расширению сознания, в 1960–1970-х годах действовали еще две влиятельные фигуры, чьи учения о самореализации оказались более материалистичными и более привлекательными для политиков и ротарианцев из предместий. Норман Винсент Пил, автор бестселлера «Сила позитивного мышления» (1952), прозванный «коммивояжером от Бога» – он проповедовал «евангелие преуспеяния», – вызывал восхищение у отца Трампа, Фреда{121}, и молодой Трамп впитал мудрость великого пастыря насчет самореализации и способности разума творить собственную реальность. «Любой факт, самый неприятный, самый, по видимости, безнадежный, не так важен, как наше отношение к нему», – писал Пил, по сути, продвигая бок о бок с учением об успехе учение об отрицании: «Уверенная и оптимистическая система мышления способна модифицировать или вовсе устранить такой факт»{122}.
Айн Рэнд, тоже любимица Трампа{123} (на протяжении ряда лет «Исток» оставался среди небольшого числа романов, которые он охотно упоминал{124}), снискала благосклонность нескольких поколений политиков (Пола Райана, Рэнда Пола, Кларенса Томаса и т. д.) изображением мира как системы трансакций, отождествлением успеха и добродетели и горделивым приятием капитализма безо всяких ограничений. Основные постулаты Айн Рэнд: эгоизм как моральный императив; «высшая моральная цель человека» – «погоня за собственным счастьем»{125} и т. д. – вполне соответствуют видению Трампа: игра с нулевой суммой и безудержный нарциссизм.
Пока западный мир переживал культурные кульбиты 1960-х и 1970-х годов и их последствия, художники искали средства для выражения распадающейся на фрагменты реальности. Некоторые писатели – Джон Барт, Дональд Бартельми, Уильям Гасс – создали самоосознающую литературу постмодернизма, где язык и форма превалируют над традиционным сюжетом. Другие предпочли минималистский подход и начали создавать дистиллированную прозу с ограниченным сюжетом – образцом такой свирепой краткости был Рэймонд Карвер. И по мере того как в академических кругах погоня за общей истиной становилась все менее «модной», а повседневная жизнь все более отдалялась от теории, многие авторы предпочли сосредоточиться на самых малых, самых личных истинах: они стали писать о самих себе.
Американская реальность настолько усложнилась, утверждал Филип Рот в эссе 1961 (!) года, что «ошеломляет скудное человеческое воображение»{126}. Это, по его словам, привело к тому, что «авторы художественной литературы добровольно отказываются от крупных социальных и политических явлений нашего времени» – и убежище они находили, как в случае самого Рота, в более знакомом мире своего «я».
