В провокационном эссе 1989 года Том Вулф сокрушался по поводу таких тенденций, оплакивая то, что он воспринимал как упадок старого доброго реализма в американской прозе, и побуждал романистов «устремиться в дикую, причудливую, непредсказуемую, раскабаневшую, барочную нашу страну и вернуть ее в царство литературы»{127}. Он и сам попытался это сделать в таких романах, как «Костры амбиций» и «Мужчина в полный рост», применив свой опыт репортера для того, чтобы с бальзаковской дотошностью описать целый спектр субкультур. Но хотя Вулф стал влиятельным провозвестником «Новой журналистики» (которая в 1970-е годы вывела на первый план репортера с его мнением и «голосом»), в литературном мире его новый манифест мало кого убедил. Столь разные авторы, как Луиза Эрдрич, Дэвид Митчелл, Дон ДеЛилло, Джулиан Барнс, Чак Паланик, Гиллиан Флин и Лорен Грофф, продолжат играть с теми приемами (множественные точки зрения, ненадежный рассказчик, переплетающиеся сюжеты), которые были изобретены за несколько десятилетий до них великими новаторами – Фолкнером, Томасом Вулфом, Фордом Мэдоксом Фордом и Набоковым, но уже с целью уловить новую реальность, словно из «Ворот Расёмон», где царит субъективность и, как постыдно оговорился экс-президент Билл Клинтон, истина «зависит от того значения, которое придается глаголу «быть»{128}.
Самой комфортной территорией для большинства авторов остается «сам факт бытия своего я», как определяет Рот{129}: представление о «я» как о неприкасаемом, мощном, решительном, о «я» как о единственной реальности в ирреальной среде. И это приведет к небывалому расцвету мемуаристики на рубеже тысячелетий, в том числе появятся такие шедевры, как «Клуб лжецов» Мэри Карр и «Душераздирающее творение ошеломляющего гения» Дэйва Эггерса – книги, чьи авторы сразу стали яркими представителями своего поколения.
Бум мемуаристики и нарастающая в новом тысячелетии популярность блогов достигнут кульминации в шеститомном автобиографическом романе Карла Уве Кнаусгора, заполненном подробнейшими описаниями повседневной жизни автора. Появилось и множество самодовольных или замешанных на жалости к себе произведений, которым лучше было бы оставаться в личном дневнике или на странице в соцсети. Процесс доведения до абсурда этой эстетики собственного пупа увенчался бестселлером Джеймса Фрея «Миллион осколков»: это якобы подлинные мемуары, но, как сообщил в январе 2006 года сайт Smoking Gun, на самом деле книга содержала «полностью изобретенные или чрезвычайно преувеличенные детали вымышленного криминального прошлого, тюремных сроков и жизни беглого преступника, разыскиваемого в трех штатах»{130}. Фрей, который прибег к подобного рода драматизации, чтобы представить себя более опасным изгоем, чем был на самом деле (по-видимому, с тем чтобы и последующее «исправление» произвело большее впечатление как архетипический сюжет о «возрождении»), впоследствии признал, что «по большей части» сообщение сайта Smoking Gun «достаточно верно»{131}. Некоторые читатели, обиженные тем, что им подсунули подделку, называли книгу Фрея мошенничеством и видели в ней надругательство над теми самыми ценностями – честностью, искренностью, подлинностью, – которых ожидают от мемуаров, но другие читатели запросто отмахнулись от разграничения между фактом и вымыслом, и их реакция симптоматична: она свидетельствует о том, что людям теперь стало вполне комфортно жить с размытыми представлениями об истине.
Личные свидетельства приобрели популярность и в университетских кампусах. Объективная истина вышла из фавора, эмпирические доказательства, собираемые в традиционном исследовании, стали восприниматься с подозрением. Ученые начали предпосылать научным работам предисловия с пояснением собственного «позиционирования» – указанием расы, религии, гендера, бэкграунда, личного опыта, который мог повлиять на их подход, лечь в его основу или исказить его. Некоторые проповедники новой «критики от первого лица» («moi criticism») принялись за полномасштабные академические автобиографии: Адам Бегли отмечает этот феномен в «Лингва франка» (1994), оговариваясь, что тренд в сторону автобиографий прослеживается в прошлое до 1960-х годов, до первых групп по воспитанию феминистического сознания, и что он часто «идет рука об руку с мультикультурализмом: евангелие об опыте меньшинства подается от первого лица единственного числа. То же самое происходит с исследованиями гомосексуализма и квир-теориями»{132}.
В книге 1996 года «Посвящение голоду: анорексическая эстетика современной культуры» исследовательница Лесли Говард использует события собственной жизни, в том числе свою анорексию и унизительные отношения с женатым мужчиной, проводя аналогии между анорексией и модернизмом{133}. Этот подход позволяет ей свести великие произведения литературы, такие как «Полая земля» Элиота, к образцовому кейсу эстетики, направленной против женщин и против полноты.
