Все мы островки, обменивающиеся между собой ложью через моря недоразумений{200}.
Перед выборами 2004 года Артур Миллер, сценарист и преданный либерал, изумлялся: «Как это опросы показывают равные шансы, когда я не знаю ни одного человека, собирающегося голосовать за Буша?»{201}
Разумеется, с тех пор стены между политическими группировками выросли еще выше, звукоизоляция в камерах, где эхом отражаются наши собственные голоса, стала толще. Прежде даже, чем мы оказались в непроницаемых информационных пузырях френд-ленты Facebook и поисковика Google, мы жили в общинах, все более отдалявшихся друг от друга в вопросах политики, культуры и образа жизни. Добавьте к этому яростно партийные новостные СМИ вроде Fox News, Breitbart и Drudge, и вас уже не удивит наступивший «эффект Расёмон»: общая для противоборствующих партий территория стремительно сужается, и сама идея консенсуса уходит в прошлое.
Опрос аналитического центра Pew в 2016 году показал, что 45 процентов республиканцев видят в политике демократов угрозу национальному благосостоянию, а 41 процент демократов точно так же относится к политике республиканцев{202}. Враждебность не ограничивается сферой политических разногласий, она давно сделалась личной. Семьдесят процентов демократов, заполняя анкету, назвали республиканцев более ограниченными, чем американцы в целом; со своей стороны, 47 процентов республиканцев сочли демократов более аморальными, чем средний американец, а 46 процентов – более ленивыми. Такое взаимное недоверие раздувают в американцах российские тролли, которые пытаются подорвать американскую демократию, усугубляя с помощью фейковых новостей и фейковых аккаунтов в соцсетях общий разброд. Раздувает его и президент Трамп своими подстрекательскими твитами, рассчитанными на то, чтобы «своим» польстить, а «чужаков» вывести из себя. Поразительно и показательно – старинный девиз
Эти разделения наметились в США лишь пару десятилетий тому назад, судя по книге журналиста и писателя Билла Бишопа{204}. В 1950-е, 1960-е и 1970-е годы, пишет Бишоп, общество, казалось, все более политически сплачивалось и намечалось «также экономическое сближение разных слоев», по мере того как благополучие Калифорнии стало распространяться по всему югу. Но около 1980 года произошло нечто неожиданное, пишет Бишоп: люди стали перестраивать свою жизнь «в соответствии со своими ценностями, вкусами и убеждениями». Отчасти это стало ответом на социальное и культурное неравенство, отдаленное последствие 1960-х годов: выпускники университетов отправлялись в большие города, в сельской местности наступил экономический застой.
«Мы утратили доверие к традиционным институтам, – рассуждает Бишоп, – а не слишком устойчивые связи на рабочем месте оказались недостаточны для утоления потребности чему-то принадлежать»{205}. Наступила реакция: люди обретали чувство принадлежности, подбирая социальный клуб, приход, прочие организации и даже соседство по принципу сходства взглядов. Интернет придал этой динамике скорость света, новостные сайты обслуживают конкретные идеологии, «доски объявлений» также распределяются по интересам, соцсети охотно сортируют людей по группам единомышленников. На рубеже тысячелетий, подытоживает Бишоп, водораздел проходил не столько по политическим убеждениям, сколько по вкусам и ценностям, но «когда партии стали отождествляться с образом жизни и этим образом жизни одно сообщество стало отличаться от другого, разделение на демократов и республиканцев охватило все сферы жизни»{206}. «Все сферы жизни», то есть не только отношение к бесплатному здравоохранению, избирательным правам или глобальному потеплению, но и выбор магазинов, еды, фильмов. Опрос центра Pew в 2017 году показал, что американцы расходятся даже во взглядах на университетское образование: 72 процента демократов и независимых, но склоняющихся к демократам избирателей ожидают от университетов позитивного эффекта для всей страны, в то время как большинство республиканцев и их сторонников (58 процентов) оценивают институты высшего образования негативно{207}.
