Я бы блефовал до конца, не заподозри вы Хислопа. Я не могу допустить, чтобы этого бедолагу повесили. Прилагаю письмо для Изабель, которая меня никогда не простит, и официальное признание, которое вы сможете приобщить к делу. Меня вы найдете в моей спальне. Я приму цианид, он действует быстро.
Аллейн, мне очень жаль. Но вы об этом уже догадались, правда? Я так хорошо все запутал, но черт меня дернул пригласить к Тонксам суперищейку! Вот поди знай…
Прощайте.
Генри Медоус».
В половине седьмого этого достопамятного вечера Энтони Джилл, едва владея собой, не в силах есть, думать, говорить и вести себя сколько-нибудь осмысленно, вышел из меблированных комнат и поспешил к театру «Юпитер». Он знал, что в зале еще никого нет, что ему нечего делать в театре, что следует спокойно посидеть дома, а потом одеться, отужинать и прибыть, скажем, без четверти восемь. Но неведомая сила впихнула его в вечерний костюм, вытолкнула на улицу и побудила ускорить шаг, пересекая Вест-Энд. Странная инерция будто тонкой пленкой затянула его разум: в памяти то и дело всплывали самые пустячные реплики из пьесы. Джилл поймал себя на том, что твердит ничего не значащую фразу: «Ее смех заставлял сладко замирать мужские сердца».
Пикадилли. Шафтсбери-авеню. «Вот я иду, – думал Джилл, сворачивая на Хоук-стрит, – навстречу своей пьесе. До нее еще час двадцать девять минут. Шаг в секунду. Пьеса бежит ко мне со всех ног. Первая пьеса Тони. Бедного молодого Энтони Джилла. Ничего, со всяким бывает. Попробуешь снова».
Театр «Юпитер». Неоновая вывеска: «“Я найду свой выход”. Энтони Джилл». У входа афиши и фотографии Корали Бурн, Г. Дж. Баннингтона, Барри Джорджа и Кеннинга Камберленда.
Кеннинг Камберленд. Пленка, обволакивавшая разум, лопнула, обнажив суть проблемы; пришлось думать о ней. Насколько плох окажется Кеннинг Камберленд, если выйдет на сцену пьяным? Блестяще плох, как о нем принято писать. Он покажет все свои трюки, все приемы умного актера, осадит партнеров и перетянет одеяло на себя, нарушив драматический баланс и исказив пьесу. «В исполнении мистера Кеннинга Камберленда пресные диалоги и неубедительные ситуации выглядят почти реальными». Что же нам делать с пьяным актером?..
Джилл стоял у входа в театр, чувствуя, как тяжело бьется сердце. Вера в удачу стремительно покидала его, сменяясь ощущением легкой дурноты.
Конечно, пьеса слабая. Сейчас Джилл впервые это осознал. Опус не выдерживает никакой критики. Одно утешение – к сему сочинению приложил руку не только он: начинающего драматурга выручила Корали Бурн.
– Вряд ли пьеса, которую вы прислали, сгодится в ее нынешнем виде, но мне в голову пришла одна идея…
Идея Корали была блестящей. Джилл переписал пьесу и почти сразу начал думать о ней как о своей собственной. Он робко предложил Корали:
– Позвольте указать вас соавтором.
Но актриса с неожиданной энергией воспротивилась:
– Какие пустяки! Если вам суждено стать драматургом, вы будете брать идеи отовсюду. Один раз ничего не решает. Вспомните Шекспира, – игриво прибавила она. – Вот кто заимствовал целые сюжеты! Ну же, не забивайте себе голову.
Позже Корали сказала ему так же торопливо и нервно:
– Только ни с кем этого не обсуждайте, не то все решат, что одной идеей дело не обошлось. Раздуют из мухи слона… Пожалуйста, обещайте молчать!
Джилл пообещал, вообразив, что предложение поставить знаменитую актрису в соавторы к никому не известному юнцу отдает моветоном. Корали абсолютно права, решил он: зачем ей ассоциироваться с громким провалом? Она еще пожалеет, что вообще согласилась на роль в его пьесе…
Стоя перед театром, Энтони Джилл обдумывал вероятные исходы, один другого хуже. Как поступят зрители, если дебютная пьеса провалится? Немного похлопают, пока не опустится занавес, прикрыв раздосадованных актеров? Насколько жидкими должны быть аплодисменты, чтобы автор не решился показаться на сцене? А ведь после спектакля они собираются на бал изящных искусств в Челси! Только этого недоставало… Готовый отдать все на свете, лишь бы остановить постановку, Энтони Джилл вошел в фойе. В кабинетах горел свет. Джилл в нерешительности остановился у стены с фотографиями. Среди фотопортретов, гораздо меньший, чем у ведущих актеров, висел снимок Дендры Гай, смотревшей прямо ему в глаза.
– Мистер Джилл, вам телеграммы!
Энтони взял стопку телеграмм и побрел восвояси. Клерк сказал ему вслед:
– Самой большой удачи вам на сегодня, сэр!
В переулке стояли зрители, ожидавшие, когда откроется вход на галерку и в задние ряды партера.
В полседьмого Корали Бурн набрала номер Кеннинга Камберленда и долго слушала длинные гудки.
Дождавшись ответа, она сказала:
– Это я.
– Господи! Дорогая, я как раз о тебе думал! – Камберленд говорил быстро и слишком громко. – Корал, у меня из головы не идет Бен. Ты не должна была ставить мальчишку в такую ситуацию.
