– Кен, мы десять раз это обсуждали. Отчего не отдать эту идею Тони? Бен не узнает. – Подождав, она нервно добавила: – Бен ушел навсегда, Кен. Больше мы его не увидим.
– У меня большие сомнения на сей счет. Как-никак он твой муж.
– Нет, Кен, нет.
– А вдруг он объявится? Это в его характере – выскочить, как черт из табакерки.
– Не объявится.
В трубке послышался смех Камберленда.
«Как мне все это надоело, – вдруг подумала Корали. – Сколько можно терпеть? Я так больше не могу».
– Кен, – начала она, но Камберленд уже повесил трубку.
Без двадцати минут семь Барри Джордж разглядывал себя в зеркале над раковиной.
«Я красивее Кена Камберленда, – думал он. – У меня голова прекрасной формы, и глаза больше, и подбородок мужественнее. Я никогда не срывал спектаклей. Я не пью. И я талантливее». Он чуть повернул голову, скосив глаза, чтобы оценить эффект. «В кульминационной сцене, – подумалось ему, – я звезда, а Кен – второстепенный персонаж. В этом ключе мы репетировали, такова задумка автора. После премьеры обо мне заговорят!»
В памяти всплыли газетные статьи – Барри Джордж так и видел шрифт и абзацные отступы. Длинный абзац про Кеннинга Камберленда – и одна-единственная заключительная фраза: «Не будет ли чересчур обидным добавить, что г-н Камберленд своей виртуозной игрой вел за собой г-на Барри Джорджа, как комнатную собачку на поводке?» И далее: «Нелегко, должно быть, г-ну Барри Джорджу “служить фольгой”, оттеняя блестящую игру г-на Камберленда». И самое оскорбительное: «Барри Джорджу с грехом пополам удавалось отличаться от картонной марионетки – достижение, буквально истощившее его ресурсы».
– Это чудовищно! – громко сказал Барри отражению, глядя на восхитительное пламя негодования в своих глазах. Алкоголь, убеждал он себя, творил с Кеном Камберлендом две метаморфозы. Барри поднял палец (прекрасная, выразительная рука. Рука актера). Первая – алкоголь разрушал артистическую целостность Камберленда. А вторая – наделял его дьявольским коварством. Пьяный Кен Камберленд рвал пьесу в клочья, нарушал равновесие и губил форму, но с шумом и блеском выставлял себя напоказ – бесцеремонность, которую зрители принимали за гениальность.
– Тогда как я, – сказал Барри вслух, – всего лишь отдаю дань уважения автору, играя то, что написано. Пхе!
Вернувшись в спальню, Барри закончил одеваться и водрузил на голову шляпу под правильным углом. Приблизив лицо к зеркалу, актер некоторое время испытующе рассматривал свое отражение.
– Клянусь богом, – произнес он, – старые фокусы Кена уже приелись публике. Сегодня мы сравняем счет! Так назначено судьбой.
Отчасти успокоенный, однако недовольный тем, что коротенький монолог отдавал любительщиной, Барри Джордж взял трость и саквояж, где лежал его костюм для бала изящных искусств, и отправился в театр.
Без десяти семь Г. Дж. Баннингтон пробился к служебному входу сквозь очередь на галерку, то и дело приподнимая шляпу и повторяя: «Премного благодарен» – польщенным дамам, расступавшимся перед ним. Он слышал, как вокруг шепчут его имя. Одолев переулок, Баннингтон поздоровался со швейцаром, прошел под козырек с тусклой лампочкой, перешагнул порог и направился к сцене. Работало только техническое освещение – декорации терялись в сумраке. Из-за кулисы вышел театральный режиссер Боб Рейнольдс.
– Привет, старина, – начал он. – Я поменял гримерки. Твоя теперь третья справа, вещи уже перенесли. Годится?
– Всяко лучше черной дыры размером с ватерклозет, но без удобств, – съязвил Г. Дж. – Полагаю, великий Камберленд остался в звездных покоях?
– Ну, в общем да.
– А кому же выпала честь оказаться рядом с ним, во второй гримерке с газовой горелкой?
– Туда мы определили Барри Джорджа. Ты же знаешь, старина, что он за фрукт.
– Слишком хорошо знаю,
Г. Дж. свернул в коридор с грим-уборными. Рейнольдс вернулся на сцену, где его ждал помощник.
– Какая муха его укусила? – спросил помощник режиссера. – Вдруг захотел гримерку с газовым отоплением!
– Это неудивительно, – саркастично заметил Рейнольдс. – Он ведь начинал карьеру с проверки газовых счетчиков.
Ближе всего к выходу на сцену были «звездные» гримерки, одна напротив другой. Проходя между двух дверей с выцветшими звездами, Г. Дж. не удержался и заглянул внутрь, невольно вдохнув запах жирного грима, пудры, белил и цветов. Газовая горелка уютно пела. Гримерша Корали Бурн развешивала полотенца.
– Добрый вечер, Кэти, сокровище мое, – поздоровался Г. Дж. –
– Едет, – отозвалась Кэти.
Напевая прекрасным, едва ли не оперным голосом: «Bella filia del amore», Г. Дж. Баннингтон прикрыл дверь. Вторая «звездная» гримерка оказалась заперта, но было слышно, как внутри ходит гример Камберленда. Г. Дж. прошел к следующей двери, остановился, прочитал на карточке «Мистер Барри Джордж», издал высокий презрительный звук и вошел в третью от сцены комнату, включив свет.
