– Да потому что скрытный он, себе на уме… Вы в полиции служите, знаете, небось, таких, они никогда правду не скажут… За это я его и недолюбливала. Вот Никодим Прохорович, царствие ему небесное, тот был не красавец, конечно, однако человек много приятнее, чем Кургузов!
– Значит, вы не жалеете, что он от вас съехал?
– Жалею! Он плату вносил исправно, а вот это и делало его лучше других. Я ведь только и живу с этой платы. А Никодим Прохорович, хоть и полицейский, вносил от случая к случаю. И то – после многих напоминаний. Я, когда ему квартиру сдавала, думала, вот поселится у меня полицейский, порядок начнётся. Тех, кто плату задерживает, стращать будет. А он сам такой. Я, конечно, ему намекала про плату, но говорю, а сама думаю, как бы он на меня за эти слова не осерчал. Ведь, как ни крути, а городовой, у него власть в руках, потому и мирилась.
– С этим понятно, – кивнул Меркурий. Ему поднадоело слушать о непростой жизни квартирной хозяйки, и он сменил тему разговора. – А теперь расскажите мне о вашем новом жильце.
– О Сивирченко?
– Да! Вы, кстати, ничего ему не говорили?
– А что я ему могла сказать? – настороженно сощурилась Кашинцева.
– Ну что им полиция интересуется… Ведь наш агент спрашивал о нем…
– Нет, не говорила, боже упаси! – отмахнулась хозяйка. – Я что же это, не понимаю? Кто он мне, этот Сивирченко? Он, может, поживёт неделю, потом уедет, а с полицией мне тут ещё жить. Потому я всегда, если что, помалкиваю, так спокойнее.
– Откуда он взялся, где раньше жил?
– Я сразу приметила, что он приезжий, а вот откуда, это мне неизвестно.
– А вы что же, не попросили у него документы?
– Попросила, да он говорит, что сдал их в полицию, вот заберёт и потом мне покажет.
– Стало быть, не видели вы его документов? – строго спросил Кочкин.
– Врать не стану, не видела! Но по закону можно, я про это узнавала, по закону он может жить пять дней…
– Ну а сам он вам что рассказывал?
– Ничего! – обидчиво мотнула головой хозяйка. – Вот Кургузов съехал, и на его место поселился такой же точно, одно отличие: Прокл маленький да тощенький, а этот – мужчина крупный, вот и всё. А в остальном такой же молчун и затворник.
– Вы не заметили, может, он с кем-то из ваших постояльцев знаком?
– Да откуда, раз из другого места приехал?
– Мало ли. Например, жил раньше в Татаяре, уехал, а теперь вот вернулся, встретил старых знакомых…
– Нет, я такого не приметила!
– Он вам говорил, с какой целью прибыл в Татаяр?
– Нет!
– Его кто-нибудь навещал?
– Нет! – Ответы хозяйки стали короче и суше.
– А может, его кто-то спрашивал?
– Нет!
– А сам он куда-нибудь отлучался?
– Отлучался, говорил, будто бы работу ищет… А у меня тут вакансия есть, вот я ему и предложила…
– И что он?
– Ничего, мимо ушей пропустил… вроде как не услыхал!
– Вы хотите сказать, что новый постоялец только делает вид, будто работу ищет, а на самом деле она его не интересует?
– Так мне показалось. – Хозяйка замолчала, нервно покусывая губы. – Мне думается, – начала она после паузы, – что работа – это отговорка, цели у него другие, он в Татаяр за чем-то иным приехал! Да и, судя по всему, денежки у него водятся!
Кочкин вскинул на хозяйку заинтересованный взгляд, а она продолжила, понизив голос:
– Я заглядывала ему в бумажник, случайно, там целая пачка ассигнаций! И все новенькие, точно вот только напечатанные! А ещё тут вчера казус странный произошёл… Я к нему, к Сивирченко, стучалась, а его не было…
– Ну и что?
– Так ведь он не выходил из дому с тех пор, как пришёл. Я постучала, а там молчок, точно никого и нету…
– А может, он просто спал? – предположил Кочкин, которому это тоже показалось странным.
– Может, и спал! – ответила хозяйка. – Только вот мне почему-то кажется, что не было его в квартире…
– А где же он тогда был?
– Не знаю!
Меркурий ещё немного поговорил с Кашинцевой и засобирался.
– Вы уж, Мария Севостьяновна, не сочтите за труд, не рассказывайте никому о нашем разговоре, а в особенности не говорите этого вашему новому постояльцу…
– Понимаю, – мотнула головой хозяйка, – молчок.
Дежурный сообщил прибывшему в сыскную Кочкину, что его ищет Фома Фомич.
– Сказал, как только явитесь, тотчас же к нему!
– Он один? – спросил Меркурий.
– Нет, к его высокоблагородию следователь Сверчков пожаловали, – вполголоса ответил дежурный.
– А отчего я на улице коляски не видел?
– Пешком пожаловали! Однако я обратил внимание на башмаки, шёл недолго, потому как не в пыли…
– Стало быть, коляску оставил где-то поблизости, хитрит Сверчков! – так же вполголоса произнёс Кочкин.
– Именно – хитрит! Да у него и лицо такое…
– Какое такое?
– Хитрое! Вот у вас, Меркурий Фролыч, прошу прощения, лицо не хитрое…
– А какое?
– Простоватое… Но это лучше, чем хитрое! В нашем полицейском деле хитрое лицо только во вред. А у следователя оно хитрое, и потому с соседней улицы видно, что это именно он идёт! – Дежурный процитировал Кочкину фразу из прочитанной брошюры, которую от чиновника особых поручений и получил.
– Ну ладно, пойду наверх, посмотрю, зачем начальству понадобился…
