– Да, если Сверчков узнает о гостье, то начнёт задавать вопросы, а они нам не нужны. Значит, нужно как можно быстрее отыскать эту женщину. Но вначале необходимо взять под наблюдение квартиру Кашинцевой, мало ли что… Об этом я распоряжусь, а ты прямо сейчас лети в «Губернский листок» и постарайся выяснить, какое объявление было у них в газете.
– А как я это смогу выяснить?
– Очень просто, дату приблизительно ты знаешь, плюс-минус два дня. Посмотри все номера за неделю. Ищи объявления о продаже чего-нибудь женского… И ещё, городовой, о котором говорила Кашинцева, – может быть, его проверить, ну на всякий случай?
– Я думаю, это лишнее, но если вы считаете, что это нужно сделать, то проверим.
Начальник сыскной, что-то прикидывая в уме, потёр подбородок:
– Ладно, – махнул он рукой, – оставим этого городового или кто он там, но будем о нём помнить. А ты давай, не теряй время, поезжай в «Губернский листок».
Когда Меркурий явился в «Губернский листок», редактор Соломон Яковлевич Щёчкин встретил чиновника особых поручений очень шумно и как-то непривычно радостно. Кочкин столкнулся с редактором в коридоре; за стеной, с паузой в несколько секунд, стучал печатный станок, пахло типографской краской и калошей, в воздухе висела бумажная пыль.
– Уж кого-кого, но представителя губернской сыскной полиции я не ждал! Это для меня полная неожиданность! – почти выкрикнул он и хитро уставился на Кочкина глазами-терновинками, такими же маленькими и такими же темными, как ягоды дикого кустарника. Редактор был широк в плечах, с большой блестящей лысиной, которая начиналась у лба и, простираясь через весь череп, заканчивалась на затылке. Волосы, те, что остались расти над ушами, были с виду густыми и жёсткими. Чёрными всклокоченными пучками они торчали в стороны и придавали Щёчкину вид водевильного беса. Надо сказать, что не только внешность роднила редактора с нечистой силой, но и его повадки, манера говорить: быстрые фразы, отсутствие пауз, резкие отрывистые движения, пугающие своей внезапностью и непредсказуемостью. Было не всегда понятно, что Соломон Яковлевич хочет сделать в следующий момент. Кочкин видел редактора впервые и был удивлён, даже несколько напуган. Редактор Щёчкин был человеческим воплощением броуновского движения.
– У меня к вам просьба, – проговорил Кочкин, не отводя глаз от лица Щёчкина.
– У вас ко мне? – Казалось, Соломон Яковлевич от этого был несказанно счастлив. – Или, может быть, это не ваша личная просьба, а сыскной полиции? Вы скажите честно.
– Вы правильно заметили, это просьба сыскной полиции. И я говорю вам честно, потому что мне тоже важно, чтобы вы знали правду… – подражая манере Щёчкина, ответил Меркурий.
– О, да я вижу, вы весельчак! Люблю весельчаков! Правда, надо заметить, в жизни их встречается всё меньше и меньше, с каждым годом… Весельчаки, это моё наблюдение, вымирают! Да, это никакое не предположение, а уже проверенный факт!
– И кем он проверен?
– Лично мною! Я пришёл к такому неутешительному заключению после многолетних наблюдений. Весельчаки вымирают, и тут, увы, ничего сделать невозможно. И знаете, это обидно. Можно, если приложить усилия, спасти кого угодно, например вымирающих сумчатых волков или какое-нибудь каннибальское племя в Полинезии… Вы знаете, где находится Полинезия?
– Знаю!
– Вот, всё и всех можно спасти, кроме весельчаков. Их спасти нельзя!
– Но, может быть, не всё так печально, может быть, впереди нас ждёт ренессанс весельчаков?
– Ваш оптимизм подкупает, но я уверен, нам не удастся повернуть процесс вспять! Итак, я отвлёкся. Ну а что мы здесь, в коридоре, милости прошу в мой кабинет!
Увлекая за собой Кочкина, Соломон Яковлевич подвёл его к лакированной двери, на которой висела табличка под стеклом – «Редактор», распахнул её и пригласил гостя войти.
Кабинет редактора, надо заметить, удивил и даже поразил чиновника особых поручений. Ему казалось, что рабочее место столь импульсивного и непоседливого человека должно выглядеть как корзинка для рукоделия какой-нибудь барышни-гимназистки, где всё свалено навалом и в полном хаосе. Где никто, даже сама хозяйка, не знает, что лежит на дне. С этим убеждением Кочкин и перешагнул порог. И как будто бы очутился в другом мире: сумбур, неразбериха и сумятица остались там, за пределами, здесь же царил военный порядок, всё на местах, ничего лишнего. Огромный стол поражал своей арктической пустотой, на нём, кроме чернильного прибора, ничего не было. Ни книги, ни записного блокнота, папки или даже одиноко лежащего листка бумаги. Вдоль стен шкафы с аккуратно выставленными книгами, разумеется – всё это за стеклом. Паркетный пол сверкал, блестел и этим отпугивал – просил, нет, требовал разуться, вымыть ноги и только потом…
