– Точно! – обиженно прижала подбородок к шее хозяйка. – Я же его видела! Только вот с днями путаюсь, в тот день это было или в другой… – Вспоминая, она закатила, как при падучей, глаза.
– А что это был за городовой, вы его раньше видели?
– Да вроде видела, только вот не припомню где!
– Может быть, он раньше приходил к Сиволапову?
– Нет, к Никодиму Прохоровичу всегда одни и те же приходили, их морды чесночные у меня навсегда в глазах застряли. Этот раньше не приходил!
– И что этот городовой, пришёл и ушёл?
– Нет, он у Сиволапова задержался, потом ушёл, а может, и не ушёл…
– То есть как не ушёл?
– Я не видела, чтобы он уходил…
– А вы не интересуетесь у постояльцев, кто к ним приходит?
– Зачем? – непонимающе глянула на Кочкина хозяйка и медленно моргнула. – Какое моё дело, кто к ним приходит? У меня, скажу вам правду, любопытства, как у других баб, нету!
– Вот вы говорите: Сиволапов жил бобылём, никакие люди к нему не ходили, а как же сослуживцы, городовые?
– Да эти рази люди, это ведь так… – Хозяйка замолчала, подыскивая нужное слово и, не найдя, просто сухо, как при чурании, плюнула в сторону.
– Я вас понимаю, – доверительно глядя в глаза квартирной хозяйке, сказал Кочкин. – Но давайте вернёмся к этому городовому. Вы говорили, что где-то видели его, но не можете припомнить где?
– Не-а!
– А узнать его сможете, если вдруг встретите на улице?
– Смогу!
Кочкин какое-то время сидел в задумчивости, глядя мимо хозяйки. Та изредка тоже поворачивалась в сторону, куда смотрел гость – чего это он там увидел? Меркурий наконец перевёл взгляд на Кашинцеву и попросил описать городового, который приходил к Сиволапову в день перед убийством. Хозяйка этого сделать не смогла. Она говорила о форме, о коротких сапогах, о том, как громко цокали подковки, припомнила, что городовой был без шашки, а вот какое у него было лицо, сказать не могла, повторяла только:
– Ну вот, как у всех …
– Может, какая-нибудь особая примета? – старался помочь ей Кочкин.
– Какая? – Кашинцева рассеянно глядела на чиновника.
– Ну, не знаю, родинка, типун на губе…
– Да разве может быть типун на губе, он только на языке бывает! – заметила хозяйка.
– Это я так, к слову, чтобы вы поняли, что такое особая примета, – оправдывался Кочкин.
– Нет, могу сказать точно, ничего такого у него не было! Мне бы это непременно в глаза бросилось! – Кашинцева уверяла Кочкина с усердием торговки.
– Вы уж извините меня, Мария Севостьяновна, за назойливость, но придётся задать вам ещё несколько вопросов.
– Да задавайте, куды от вас денешься. Видать, судьба моя такая, на вопросы отвечать, хоть признаться, неграмотная я. Отец покойный в школу-то отдавать – отдал, приговаривал ещё, мол, учись, Машка. Я походила-походила, а толку… Что-то учитель мне там говорил, всё пальцем в книжку тыкал. Я гляжу и ничего там, кроме жёлтого пальца, не вижу. Он меня всё пытает: «Что это, а это что?» А я возьми да и брякни: палец ваш… Вот и попёрли меня со школы, как неспособную.
– Так вы читать не умеете?
– Ну как же – умею! Не только читать, ещё писать и считать могу! Только я всем этим премудростям сама обучилась, без школы. Так какие вопросы вы мне задать хотели?
– Этот городовой, которого вы накануне убийства видели, разговаривал с вами?
– Нет! – ответила хозяйка. – Прошмыгнул мимо, и всё. Да и зачем нам разговаривать?
– Например, спросить, в какой квартире живёт Сиволапов… Но он, выходит, знал, как пройти к Никодиму Прохоровичу. Значит, он и раньше бывал у вашего постояльца в гостях. Вы же его видели, только вспомнить, где, не получается. Может, вы его здесь и видели, когда он к Сиволапову приходил?
– А вы знаете, может быть… – Квартирная хозяйка задумалась, прижав кулак к подбородку.
– Может, он одет был как-то иначе, не в форму? – предположил Меркурий.
– Вот, вот! – закивала Кашинцева и вскинула указательный палец. – Он был по-другому одет! Я-то думаю, что в нём не так – одет по-другому. Это же надо, как человек меняется…
– Значит, вы его вспомнили и можете сказать, кто это?
– Вспомнить я, конечно, вспомнила, а вот сказать, кто он, не могу, потому что не знаю. А видела я его совсем недавно.
– Где?
– Да здесь, у себя в коридоре! По-моему… – Кашинцева рассеянно смотрела себе под ноги, что-то вспоминала и вдруг выдала: – К Сиволапову женщина какая-то приходила!
– Женщина? Это, наверное, какая-нибудь знакомая или зазноба… – начал Кочкин, но квартирная хозяйка перебила его:
– Да какая зазноба? Не было у него никого, женщины к нему не ходили. А тут такое дело – пришла…
– Вы говорили об этой женщине Сверчкову?
– Нет, а что, нужно было? Я думала, его только мужчины интересуют…
– Но мне же вы про неё рассказали!
– В следующий раз, когда следователь придёт, я и ему расскажу…
Кочкин сначала хотел отсоветовать квартирной хозяйке сообщать Сверчкову что-либо о гостье Сиволапова, но потом передумал. Ведь Кашинцева после такого совета могла в любую минуту выдать Меркурия следователю. И не по злобе, а просто так. Мол, вот приходили ко мне из сыскной и сказали ничего судебному следователю про женщину не говорить…
