– Почему? – фыркнула девица.
– Потому что видела, как ты переложила свой ужин подруге, – пожала я плечами. – Зачем вызывать у себя рвоту, если никакой еды в желудке нет?
– Вы видели? – Катя посмотрела на меня со страхом, смешанным с интересом. – А почему тогда не доложили Марине Алексеевне? Она ведь вам запретила мне помогать!
– Я работаю санитаркой, не обязана выполнять обязанности, не относящиеся к мытью полов и помощи на кухне, – спокойно проговорила я. – Делаю то, что мне говорят, за тобой мне следить во время ужина не велели, сказали лишь проконтролировать, чтобы ты не вызывала рвоту.
– Логично, – заметила девушка. – Хоть один адекватный человек в этом гадюшнике, который не запихивает в меня помои… Вы ведь видели, чем они нас кормят! Причем заставляют есть эту дрянь только меня, остальные могут брать нормальную еду из своих пакетов! У меня ведь тоже в холодильнике от мамы передачка, нормальные йогурты, творог, овощные пюре… А надо, видите ли, есть их пищу! Это несправедливо!
– Я ничем тебе не могу помочь, – развела я руками. – Мне запрещено даже общаться с пациентами, так что буду признательна, если ты о нашем разговоре ничего не расскажешь. Ты давно здесь находишься?
– Очень, – вздохнула Катя. – Меня запихнули сюда еще в середине мая, а сейчас октябрь! Сказали, пока не наберу хотя бы десять килограммов, домой не вернусь. А я не хочу, понимаете? Не хочу быть толстой уродиной! Прости, Оля, это к тебе не относится, – обратилась она к толстушке, которая оторвалась от книги и посмотрела на свою соседку. – Ты не толстая, не подумай! Мне вообще по фигу, как остальные люди выглядят, но если я наберу лишнего, то превращусь в корову! А мать платит за мое содержание здесь, она вечно орет на меня, что я не хочу домой, и она старается, мол, а я палец о палец не ударила, чтобы выписаться. В результате все лечатся недельку, максимум две, а я зависла тут черт знает на сколько!
– Сочувствую, – сказала я. – Ладно, мне пора убирать дальше. Если хочешь курить – иди, только я буду мыть туалет, не против?
– Нет, конечно! – Катя бодро вскочила с кровати (и как она только ноги передвигает при такой-то худобе?), и мы вместе вышли из палаты. Я специально прервала наш разговор, рассчитывая продолжить беседу в туалете-курилке. Похоже, у меня появился ценный информатор – я не выдала Катю Марине Алексеевне, поэтому она как миленькая ответит на мои вопросы о Юле Авдеевой. Если худышка находится здесь так долго, она наверняка помнит Юлю, вроде девица адекватная, сообразительная…
Мы зашли в туалет. К счастью, пока никого в уборной не было, я кивнула Алине Николаевне, мол, прослежу за пациенткой, и закрыла дверь.
– Не против? – тихо спросила я Катю. Та с удивлением посмотрела на меня, но ничего не сказала. Достала из кармана спортивных штанов пачку сигарет, вытащила одну и закурила.
– Ты ведь давно здесь, верно? – продолжала я. Катя кивнула. – Предлагаю тебе сделку. Я во время своих дежурств в столовой не буду выдавать тебя Марине Алексеевне, а ты взамен ответишь мне на пару вопросов. Идет?
– Хорошо, – пожала плечами девушка. В дверь кто-то постучал, я гаркнула «занято!» и продолжила беседу почти шепотом:
– Тут лежала одна моя знакомая, Юля Авдеева. Помнишь такую? Блондинка, невысокая, миниатюрная. Могу показать фото.
Я вытащила мобильник и нашла снимок с ксерокопии паспорта Марты Ивлиевой. Катя посмотрела на фото и снова кивнула.
– Да, помню ее. Когда я поступила, она уже была здесь. Мы с ней в одной палате лежали.
– Что с ней случилось? Почему она попала в больницу? – продолжала я свои расспросы, елозя тряпкой по полу.
– У нее депрессия была. И панические атаки вроде, – пояснила Катя. – Она очень странной мне показалась. Когда меня запихнули в психушку, Юлька валялась на кровати и вообще ни с кем не разговаривала. А ночью я слышала, что она рыдает в подушку. К ней никто почти не приходил, пару раз только ее позвали в коридор на свидание, но оттуда она вернулась вся зареванная. Я сидела в палате, когда она пришла. А потом Юлька вдруг схватила подушку, швырнула ее на пол и стала топтать ногами, орала: «Ненавижу его!» Дежурная медсестра услышала, зашла к нам и отняла у нее подушку, потом дала ей какую-то таблетку, наверно, успокоительное или снотворное, и ушла. Юлька заснула, я долго не понимала, что там у нее произошло. Со мной она вообще не общалась, хотя я пыталась ее разговорить, но без толку.
В дверь снова постучали, я велела Кате сесть на «унитаз» с сигаретой, вышла в коридор. Там стоял мужчина с пачкой сигарет в руках.
– Вам чего, курить? – спросила я у него.
– Ну да, после ужина! – заявил тот. – Сортир чего так надолго заняли?
– Живот болит у человека, – сказала я. – Подождите, я полы мою. Скажите, чтоб остальные не ломились в дверь.
Алина Николаевна, которая сидела в своем кабинете, окликнула меня:
– Там что, с животом Катерина?
– Да, – кивнула я.
– Она там, часом, не блюет? – подозрительно покосилась на меня медсестра.
