- Надеюсь, она уехала не из-за меня? – Глухо спрашиваю я. Идиотский вопрос, но не думаю, что в отношениях детей и взрослых вообще бывают умные вопросы.
- Кто?
- Норин.
- Пф, что за глупости? Ты-то тут причем?
- Ну, мы вчера плохо поговорили.
- Если бы она уезжала каждый раз, когда мы с ней ссоримся, она бы здесь вообще не появлялась! – Мэри вытирает руки и со вздохом плюхается напротив. Вид у нее усталый, измученный, словно она не готовить пыталась, а как минимум сажала самолет. – Ты ведь не против пиццы? Можем, заказать китайскую лапшу.
- Мне все равно. Честно. – Я улыбаюсь и впервые чувствую себя прекрасно. Никаких тайн, никакого страха, будто мои родственники двинутые. Мы такие же, как и все.
- Как дела в школе?
- Я записалась в группу поддержки.
- Что? – Прыскает Мэри и вскидывает брови. – Серьезно?
- Завтра отбор. Но я ведь занималась гимнастикой, так что… – Со скучающим видом осматриваю яблоки, красиво разложенные на тарелке, и пожимаю плечами.
- Не знала, что ты хочешь быть чирлидером.
- Я и не хочу. Наверно. Вообще, это спор. – Дергаю уголками губ, вспоминая Мэтта, и ударяюсь лбом о поверхность стола. – Я должна продержаться хотя бы неделю. Только бы не сорваться. Терпеть не могу этих худощавых идиоток.
- Ну, ты тоже худая…
- Они еще худее. – Я вновь смотрю на тетю и морщусь. – Кости, просто торчащие во все стороны кости, правда! И безумно короткие юбки, едва прикрывающие зад.
- Если ты их ненавидишь, зачем согласилась? – Мэри-Линетт хмурит брови, а затем вдруг придвигается ко мне близко-близко и коварно улыбается. – А с кем ты поспорила?
- С другом.
- И друг, наверняка, очень симпатичный.
Я смущенно краснею и выдыхаю:
- Тетя Мэри!
- Что? – Она театрально хлопает ресницами. – Будто бы мне не было семнадцать.
- Такое ощущение, что кое-кто до сих пор не вышел из этого возраста.
- Лучше быть вечным ребенком, чем старой скрягой !
- Мэтт вполне обычный.
- Мэтт, - пробует на вкус Мэри-Линетт и щурится. – Тот самый, с которым ты гуляла вчера ночью «до школы и по площади»? Мэтт Нортон?
- Я гуляла не только с ним. Мы были втроем. – Защищаюсь я. – Еще Хэрри.
- Но поспорила ты с Мэттом.
- Да.
- И именно он высокий, черноволосый и голубоглазый, верно?
- Ох, лучше бы я тебе ничего не рассказывала. - Закрываю ладонями лицо и взвываю. Черт, сердце колотится, как сумасшедшее! Этот разговор явно выбивает меня из колеи.
- И, кажется, именно он встречается с Д жиллианной Хью – дочерью пастора.
- Откуда ты все знаешь? – Удивляюсь я.
- Городок маленький…
- Собираете слухи? Теперь я хотя бы в курсе , какое у вас тетей Норин хобби.
- И что на кону?
- В смысле?
- На что вы поспорили. – Мэри довольно ухмыляется и кивает. – Рассказывай, у нас с тобой не должно быть секретов, Ари. По части мальчиков – я просто гуру.
- Мне не нужны советы по части мальчиков. – Смущенно протягиваю я. – К тому же, мы с ним толком и не спорили. Просто, так, к делу пришлось, и я решила попробовать.
- Ох, осторожнее, моя милая.
- В каком смысле ?
Мэри-Линетт грустно улыбается и кладет ладонь поверх моих замерзших пальцев.
- Самое светлое сердце становится темным, когда его разбивают.
Не понимаю, откуда столько драмы. Мы же обсуждаем какие-то глупости, а в глазах у тети Мэри целая история. Я недовольно закатываю глаза.
- Мое сердце действительно разобьется. Если мы прямо сейчас не закажем пиццу.
Тетя глухо усмехается, а я перевожу на нее хитрый взгляд. Пусть не думает, что она меня раскусила. Я умею хранить тайны.
Б олее того, я умею убежать людей в том, что тайн никаких нет.
На следующее утро, спустившись на кухню, я обнаруживаю на столе записку: пицца в холодильнике, и, да, я никудышная тетя.
Усмехаюсь и плюхаюсь на стул. Прошла неделя, а такое чувство, что целая вечность. Я уже забыла, как выглядел мой прежний дом, какого цвета были обои на кухне; сколько горшков с анемонами стояло на крыльце… Я не помню запаха маминых духов, названий любимых книг Лоры и рычания двигателя папиной машины. Я забываю. И это страшно.
Неожиданно до меня доходит, что только мысленно я не смирилась с потерей, тогда как уже давным-давно живу дальше. Я боюсь сказать: мне лучше , потому что это будет не просто предложением. Это будет предательством по отношению к тем людям, которых я любила, и которых больше со мной рядом нет. Я предаю их. Предаю память о них. Мама и папа, и Лора: они превращаются в призрачные силуэты. И я боюсь, что однажды, вытянув руку, я наткнусь на пустоту; мне больше не за что будет ухватиться.
Воспоминания стираются. Как и все в этом мире: обида, боль, радость. Живешь ради мгновений, которые в скором времени исчезнут из памяти. Живешь ради призраков. Но не абсурд ли это? Пора опомниться, прекратить гнаться за молниеносными секундами, брать от жизни все не периодически, а постоянно. Правда, потом оказывается, что без горя – нет счастья. Без болезни – исцеления. Без одиночества – любви. И ты возвращаешься к тупику и оказываешься в сетях, сплетенных собственноручно. И тебя все устраивает, потому что ты привык ужасаться поразительной жестокости жизни и ее законов. И тебе хорошо.
