– Мне все равно, куда ты пойдешь. – Он врет, я чувствую, его глаза изучают мое лицо, кадык ходит ходуном. Он молчит некоторое время, а затем шепчет. – Это попросту глупо.
– Глупо ненавидеть церкви и все, что с ними связано, но при этом встречаться с дочерью пастора. Вот что глупо, Мэтт. Глупо говорить мне о какой-то мизерной опасности, едва ли существующей, а потом наслаждаться жизнью с религиозной фанатичкой, которая, вполне возможно, представляет угрозу.
– Джил представляет угрозу? – Мы едва не сталкиваемся лбами. Не хочу с ним ссориться. Но ничего не могу с собой поделать. Парень вдруг отстраняется и качает головой. – Ты не понимаешь, что говоришь. И знаешь, хватит. Я не собираюсь и дальше спорить. – Он отворачивается. – Идиотский разговор.
– Согласна.
– Отлично.
– Замечательно.
– Впервые мы на чем-то сошлись.
– Просто Божий промысел, – язвлю я, поднимаясь со скамейки.
– Значит, потренируемся послезавтра? – подает голос Хэйдан и растерянно смотрит на нас, поджав сухие губы. Я тяжело вздыхаю, а Мэтт вновь пододвигает к себе конспекты.
– Может быть, – неопределенно пожимаю плечами я.
– Может быть, – эхом повторяет Мэтт.
И я ухожу, как самый настоящий неуравновешенный подросток, у которого отняли что-то важное и дорогое.
Неожиданно перспектива быть убитой фон Страттен или же пастором Хью на пару с шерифом кажется мне вполне радужной. Уж лучше пусть меня задушат руки врагов, чем я дышать перестану по вине близкого человека. А я не могу дышать.
Не могу дышать вплоть до дома.
Я раз за разом прокручиваю наш разговор, вспоминаю взгляд Мэтта. Ведь я никогда не ссорилась с друзьями. Может, потому, что по большому счету им было на меня плевать? Или же мы просто так хорошо понимали друг друга? А может, Мэтт мне вовсе не друг? Вряд ли станешь обижаться на друга за то, что он не обнял тебя и не увез на сказочном единороге в страну грез.
Придя домой, сразу плетусь на кухню, на ходу снимаю кроссовки, бросаю на пол сумку. Не припомню, чтобы меня так выматывали разговоры. Сажусь за стол и упираюсь лбом в сложенные руки.
– Плохой день? – спрашивает Норин.
Я вздрагиваю от неожиданности.
– Черт, я не заметила тебя.
– Прости.
Тетя тушит сигарету и садится напротив. Если честно, я не горю желанием рассказывать о том, что меня гложет. Но в то же время хочется заорать на весь дом от обиды и злости, да так, чтобы перебудить всех местных призраков.
– Что случилось? Люцифер?
– Хуже. – Норин удивленно поднимает брови, а я усмехаюсь. – Парни.
– О, – тетушка откидывается на спинку и улыбается так, будто знает, в чем же, собственно, дело. – Действительно, гораздо хуже.
– Глупости. Знаю, сейчас это неважно. Но я не понимаю, точнее, понимаю, но…
– Что произошло? Ты поссорилась с мальчиками?
– С одним. Я вечно с ним ссорюсь.
– И почему?
– Мы друг друга не понимаем, – я грустно покачиваю головой. – Или не хотим понять. Мэтт не слушает меня, он считает, что общаться с Джиллианной Хью – нормально, но ведь ее отец мне клеймо поставил. Они ненормальные, верно?
Норин достает сигарету, закуривает и медленно поводит плечами.
– Не Джиллианна сделала тебе больно.
– Но она дочь этого человека.
– А ты помнишь, кто твой отец? – Пожалуй, впервые Норин упомянула о том, что мой папа – довольно-таки известная личность.
– Сейчас я скажу, что «это другое». Ты скажешь «нет», и мы придем к выводу, что я самая настоящая идиотка. Знаю я эту схему. Но просто мне обидно, я… – перевожу дух и смотрю на свои ладони, – я, наверное, слишком много книг прочитала и решила, будто люди могут нравиться друг другу. Представляешь?
– О, да, – саркастически протягивает тетя Норин, – какая нелепость! Наверное, любви место только в книгах.
– Выходит, что так.
– Не думай об этом, живи дальше. Если чувства есть, они никуда не денутся.
– А если нет?
– Тогда время излечит привязанность, – тетя передергивает плечами, – как лечит все, что когда-либо причиняло боль или доставляло удовольствие. Увы, ничто не вечно.
– И любовь? – осторожно интересуюсь я.
Тетушка задумчиво отводит взгляд, дым от сигареты плавает по кухне. Меня одолевает странное любопытство. Я жду ответа, а Норин молчит, продолжая сосредоточенно изучать давно знакомую мебель, окна, стены.
– Я в нее не верю, – наконец говорит она. Переводит на меня взгляд и вдруг широко улыбается, сверкнув кристально-голубыми глазами, – но если сможешь, переубеди меня, я бы хотела ошибаться.
Я печально киваю. Пожалуй, чем дольше я живу, тем меньше вижу смысла в борьбе, в поиске. Мы даже самим себе боимся признаться, что что-то чувствуем. Тогда какой смысл чувствовать, если мы все равно все отрицаем?
Я запираюсь у себя в комнате, делаю уроки, потому что делать мне больше нечего, и думаю о том, что не хочу испытывать сильные чувства. Зачастую именно они виноваты в том, что становится паршиво. Ну, в таком случае пошли они к черту.
И Мэтт пошел к черту.
И его святая Джил. Надеюсь, ее действительно защищает сам Иисус, потому что я на этот день запланировала каждые несколько минут безжалостно и несносно ее проклинать.
