— К сожалению, — вздохнул артист.
— Что — к сожалению?
— К сожалению, не свидетель.
— Не жалейте, товарищ Носиков, — пристально посмотрел на него майор. — Наш убийца, насколько мы пока можем судить, не трогает женщин, даже свидетельниц. А вот за сохранность мужчины-свидетеля я бы лично не поручился…
— Так я вас снова спрашиваю, — сурово продолжал полковник Видов, — скольких еще киноработников мы лишимся, пока вы не распутаете это дело?
— Не могу сказать, — невозмутимо повторил майор Жаверов. — Мои предложения вы даже рассматривать не хотите, а сами требуете…
— Во-первых, лично я все равно не мог бы дать вам таких полномочий, — перебил Видов, — даже если бы захотел…
— Я это понимаю.
— Во-вторых, я бы не захотел в любом случае, будь я даже самим генсеком.
— Ну зачем так высоко забираться? — протянул Жаверов. — Для того чтобы дать подобную санкцию, необязательно даже быть главой МВД.
— Отставить иронию! — хлопнул ладонью по столу Видов.
— Есть отставить иронию! — вытянулся майор.
— Я бы на вашем месте не шутил, товарищ Жаверов, — строго посмотрел на него полковник. — У вас два убийства нераскрытых — причем каких! Погибли два кинорежиссера — не из последних, насколько я могу судить. Светила нашей, так сказать, экранной мысли… А вы, вместо того чтобы заниматься нормальным следствием, предлагаете какие-то экстраординарные меры. Хотите накрыть медным тазом всю нашу кинематографию, да еще и угрожаете: иначе, мол, пеняйте на себя…
— Разрешите возразить, — мягко отозвался Жаверов. — Во-первых, «Мосфильм» — далеко не вся наша советская кинематография. Даже московская — не вся. Здесь есть еще студия имени Горького, на которой, к счастью, все спокойно… Во-вторых, никаким тазом я, конечно, ничего накрывать не хочу. В-третьих, случай явно ненормальный — патологический, прямо скажем, случай. Вы ведь не станете этого отрицать? Так что нормальным, как вы выразились, следствием здесь можно ничего и не добиться…
— Демагогию разводите, товарищ майор, — с кислым видом произнес полковник. — И что вы вообще желаете сказать? Хотите проводить ненормальное следствие? Впрочем, если вы и впрямь намереваетесь посадить огромную киностудию на карантин — ведь, по сути, вы предлагаете именно это! — то такое и впрямь не экстраординарно, а именно ненормально…
— Карантин, как вы остроумно назвали, — это только одна из возможных мер…
— Да поймите вы, что это как раз невозможно! Остановить кинопроизводство на главной киностудии страны, пусть даже из-за двух убийств… Да даже если б там террористический акт приключился, и то было бы немыслимо…
— Ну, это вы уж загнули, товарищ полковник, — усомнился Жаверов.
— Ладно, — отмахнулся Видов, — у нас, слава Ленину, не капитализм, чтобы теракты происходили… Но я об этом и говорю: что бы у нас в стране ни случалось, это никогда не доходит до того, чтобы прибегать к настолько радикальным мерам… Так что ни мы, ни кто-либо не может и не станет останавливать работу «Мосфильма»…
— Я говорил только о частичной остановке, — возразил майор.
— И частично тоже не станем, — отрезал Видов.
— Ну, хорошо, а установить охрану? Здесь-то что такого уж экстраординарного?
— Да где людей взять, майор? — повысил голос полковник. — Может, еще весь МУР прикажете бросить на нужды одного вашего «Мосфильма»?
— Я говорю об охране, а не о том, чтобы сыскарей туда посылать! — Жаверов тоже начал раздражаться.
— Видимо, сыскарей все-таки придется, — хмыкнул Видов. — На замену вам.
— Как хотите, товарищ полковник, — равнодушно отозвался майор. — Я бы даже просил вас об этом… Если кто-то теми же средствами, что и я, добьется там большего успеха, буду только рад…
— Вы так уверены в своей правоте? — покачал головой Видов. — Вот вы говорите: пусть кто-то другой добьется там большего… А слышится другое: мол, пусть кто-то другой, так же как и я, обломает там себе зубы, и этот проклятый полковник убедится, что я был прав… Так, товарищ Жаверов?
— Что вы, товарищ полковник, — слегка улыбнулся майор. — Я вас «проклятым» никогда не называл…
— Ну, раз вы такой вежливый, — вздохнул Видов, — отстранять вас от этого дела я пока не буду… Идите.
Примерно через неделю после убийства Войномирова режиссер Мумин, снимающий картину в седьмом павильоне, с трудом открыл глаза и понял, что сидит в знакомом ему кресле.
«Так, что это? — спросонья подумал Мумин. — Кресло… Ах, ну да, это наш павильон… Я заснул?.. Вроде, съемочный день уже закончился…»
Осознав это за какую-то пару секунд, Мумин хотел встать с кресла, но вдруг осекся и замер.
Прямо рядом с ним, в точно таком же кресле, сидел незнакомый режиссеру человек в старинном фраке. «Что за черт?» — подумал Мумин и только открыл рот, чтобы спросить у незнакомца, кто он такой, как тот сам заговорил звучным голосом на весь павильон:
— Как же быть? Чтоб не скучать с людьми, надо приучить себя смотреть на глупость и коварство! Вот все, на чем вертится свет!
