…К тому же именно мисс Трапп так убедительно настаивала на том, чтобы Ванда Лейн ушла к себе в номер отдохнуть в тот злосчастный день. Разумеется, размышлял Кокрилл, ушедший к себе и раскинувшийся на время сиесты на такой же кровати с балдахином, она не собиралась убивать мисс Лейн. Просто отозвать девушку с пляжа — вот чего хотела мисс Трапп, чтобы понять, насколько серьезен шантаж. У нее это очень удачно получилось: всячески выказываемая забота… Хотя, по правде говоря, звучали ее заботливые слова удивительно бесстрастно и фальшиво. Потом было купание. А потом… Вот эта худая мисс Трапп, мучимая неизвестностью на своем «пляже одного нудиста», решилась наконец прокрасться наверх и поговорить с девушкой, чтобы выяснить для себя настоящую степень опасности и в зависимости от этого умолять, обещать, угрожать. И в конце концов убить? Блокнот, возможно, развернула сама шантажистка при первой угрозе со стороны пришедшей: дескать, учтите, что вы делаете, — среди нас есть полицейский… Но мисс Трапп, обезумев от гнева, от того, что покушаются на ее забрезжившие было надежды, бросается вперед с неожиданно подвернувшимся ножом. Инспектор представил себе импровизированный катафалк, вытянувшуюся на нем фигуру, мягко сложенные руки, разметавшиеся волосы. Это работа женщины, чей ум помутился от содеянного? Но не похоже, чтобы человек с помутившимся сознанием так последовательно замывал пятна крови в ванной. Он снова вспомнил, что убийце были на руку купальные костюмы, в которых все они отдыхали на пляже: их можно отстирывать и развешивать спокойно, и никто этому не удивится. Инспектор с тоской подумал о Скотленд-Ярде и его цивилизованных методах расследования: аутопсиях, снятии отпечатков пальцев и изучении одежды в поисках следов крови.
Сесил был не из тех, кто помалкивал, если его что-то сильно занимало.
Когда Кокрилл после сиесты решил отважиться позагорать на плоту и обосновался там, к нему почти сразу же поплыл Фернандо, блестевший на солнце, как поджаренный золотистый дельфин. Он взобрался на плот возле Кокрилла и обратил к нему встревоженное круглое загорелое лицо.
— Инспектор, извините, что побеспокоил вас, но я в страшном волнении: я узнал горькие вести. И теперь я хочу спросить вас, инспектор, как мужчина мужчину: это правда?
— Что — правда? — не понял Кокрилл.
— То, что я слышал. Мне просто не верится, что можно такое себе вообразить.
— Не понимаю, о чем вы.
— A-а, инспектор, значит, вы не хотите мне ответить, уходите от ответа?
— Вовсе не ухожу, только не знаю, в чем состоит ваш вопрос.
— Тогда придется задать его снова, — настойчиво продолжил Фернандо. — И теперь, инспектор, прошу вас, пожалуйста, послушайте! Вот он: считаете ли вы, что несчастную мисс Лейн убила… мисс Трапп?
— Мисс Трапп? — удивился инспектор Кокрилл. — Нет, не считаю.
— Вы… так не считаете? — Фернандо был совершенно ошеломлен.
— Конечно нет. Я вполне уверен, что Ванду Лейн убила не мисс Трапп.
— Но я-то думал… слышал… я понял, что у вас выстроена целая версия против нее?
Под рукой инспектора Кокрилла лежало что-то черное, мокрое и блестящее. Он рассеянно поднял блестящий предмет и продолжал разговор, бездумно поворачивая его в руках.
— Мистер Фернандо, существует большая разница между построением версии и чего-либо другого. Когда вы строите, скажем, дом, то сначала берете какое-то количество кирпичей, а потом берете еще, если нужно больше. Если же кирпичей набралось слишком много, то вы их отодвигаете в сторону — до лучших времен. А когда строится версия, то надо работать только с теми кирпичиками, которые удалось собрать на месте преступления. Если их недостаточно, она рухнет; если же, напротив, их слишком много, то она опять же рухнет. В версии против мисс Трапп два кирпичика оказались лишними: как ни пытался я их приладить, никуда они не подставлялись. Следовательно, версия против мисс Трапп рухнула.
Было почти трогательно видеть невероятные облегчение и радость на этом милом круглом лице; сбежавшую тень сомнения и вспыхнувшее в улыбке солнечное сияние золотых зубов. К ужасу инспектора Кокрилла, в добрых карих глазах образовались и покатились две огромные слезы, несдерживаемые и нескрываемые.
— Два кирпичика? — бормотал Фернандо. — Два кирпичика?
— Один из них — красная шаль. Ну зачем бы мисс Трапп укладывать мертвое тело на эту красную шаль? И вообще, как бы она ее достала, зачем бы ей понадобилось идти в комнату мисс Баркер?
О втором «кирпичике», настоящем, золотом, — как его, возможно, назвали бы, Кокрилл говорил им, описывая место преступления. «Кирпичик» лежал у них перед носом, но никто не обратил на него никакого внимания.
Но для Фернандо «кирпичики» ничего не значили.
