— Они решили бы, что мы их дурачим.
— Итак, вас это очень волновало…
— Дорогой мой, — Лули стряхнула с себя задумчивость, — это было бы катастрофой. Они же писали письма, открывали свою душу! Поэтому мы подумали, что должны стать еще осторожнее. Мы старались еще больше отличаться друг от друга: Ванда делалась все незаметнее, а я — наоборот. Мы выдумывали всевозможные хитроумные уловки, обе выучились этому шрифту восемнадцатого века — тогда о нем навыпускали столько книг — и писали почти одинаково.
— Да, — кивнул инспектор, — я видел, что в своем блокноте Ванда писала курсивом.
— …а потом решили, что нам больше не стоит жить в одной квартире. Естественно, у нас уже тогда была куча денег и мы могли себе позволить разъехаться.
— Мисс Лейн никогда не высказывала недовольства, что ей приходится вам много платить?
— Нет, что вы, — сказала Лули, — ни разу. Мы все разработали по-деловому: часть ее заработка в качестве жалованья мне за работу — а она была немалой, — и потом расходы, самая большая статья: мне же все-таки надо было жить так, как того ожидали от Лувейн Баркер. На этом настаивала сама Ванда. Недовольства не было. Она всегда говорила, что без меня она никогда бы ничего не добилась, и это, по-моему, верно. Как и то, что и дальше ей без меня было не обойтись. Так или иначе, она денег на меня не жалела — нам обеим хватало с лихвой.
Кокрилл вспомнил вещи в номере, где оборвалась жизнь Ванды Лейн, тот плащ от Штибеля, который стоил пятьдесят или шестьдесят фунтов, неброскую роскошь всех ее вещей. Было ясно, что в какой бы мере она ни обеспечивала свое «второе я», у настоящей писательницы денег оставалось бы с избытком.
— Вне сомнения, она понимала, — стал размышлять вслух инспектор, — что из-за нее вы отказываете себе в самовыражении. Вы, наверное, и сами могли бы писать, например.
— Ну, это как сказать.
— Но вы же писали статьи и обзоры?
— Ах, это. — Лули пожала плечами. — Это литературой не назовешь.
Кокрилл повертел в руках сигарету и посмотрел на ее тлеющий кончик.
— Я сейчас задумался кое о чем из того, что вы говорили минеру Сесилу… в тот вечер на пляже…
— Из того, о чем я говорила? — переспросила Лули. — А о чем конкретно?
— Да так, кое о чем. Меня это сразу удивило. Ну ладно, пустяки. Так значит, вы стали жить по отдельности. А дальше?
— А дальше мы все больше осторожничали, как бы нас не увидели вместе и даже не подумали, что мы знакомы. Это превратилось… ну, почти в наваждение. Да. — Она задумалась. — Для меня-то это было игрой, а для нее наваждением. И чем дольше длился наш обман, тем больше становилась опасность. Мы просто не могли рисковать.
— Из-за того, что вас узнают?
— Из-за того, что увидят сходство. Скажем, какой-нибудь газетчик разнюхал бы…
— В нашем туре вы все время появлялись вместе… И никто ничего не заметил.
— Потому что никто не присматривался. — Лули подалась вперед. Руки ее были крепко сцеплены, голубые глаза выражали искреннюю убежденность. — В Англии Лувейн Баркер— тема для светских журналов. Я никогда не знаю, наблюдают ли за мной, идут ли следом. Я не к тому, что это делают постоянно, просто не знаю: да или нет. Везде, где меня узнают, сразу начинают рассматривать, шушукаться обо мне. Читатели журналов хотят знать, что носит Лувейн Баркер, что ест Лувейн Баркер, что она читает, что любит, с кем знакома. Допустим, кто-то заметил бы, что я особенно хорошо знакома с одной девушкой, что мы много времени проводим вместе. Тотчас моя знакомая стала бы объектом пристального внимания: кто она такая, почему они дружат, как познакомились? И вот уже ее окружили бы журналисты: расскажите нам о Лувейн Баркер. А потом кто-нибудь заметил бы сходство. В туре же никто особо Вандой интересоваться не стал. Все знали, что она просто туристка, а если и заметили сходство, то сочли его чистой случайностью. Мы в общем-то и не выказывали дружбы: почти не разговаривали, не сидели рядом, чтобы нас не сравнивали, всячески стремились отличаться друг от друга. За границей это было еще легче: в путешествиях можно часто переодеваться. Такие поездки помогали нам незаметно бывать вместе: необходимо было держать друг друга в курсе наших действий. Мне нужно было знать, о чем она пишет, а ей — о чем я говорю. Нужно было постоянно все обговаривать. Телефоном мы не пользовались: переписываться тоже было рискованно. Кроме того, как я уже объяснила, обязательно надо было все продумывать и обсуждать вместе, а значит, встречаться. Конечно, кое-что нам удавалось и в Англии. Изредка мы забегали друг к другу домой, а чаще останавливались в пригородных гостиницах и долго вместе 1уляли. В начале лета Ванда обычно выстраивала сюжет нового романа, и у нас вошло в привычку отправляться в зарубежные туры. Мы старались занять соседние номера в гостиницах, встречались поздно вечером и работали, работали, работали почти до утра…
