— Она всегда была умница, она писала, — рассказывала Лули инспектору Кокриллу в своей зашторенной комнатке. — А я была попрыгунья, любила общество, танцульки, развлечения. Ванда этого терпеть не могла, ей хотелось сидеть дома и кропать свою драгоценную рукопись. А потом роман приняли, и ей надо было ехать к издателю. Она поехала — сидела перепуганная, как мышь, и негодовала на себя за это, молчала и все больше понимала: она портит впечатление. Но потом по роману поставили фильм и сказали, что она обязана быть на премьере.
От страха показаться на люди у Ванды начались мигрени, тошнота, бессонные ночи, отчаяние и ужас. «Луиза, я не могу, не буду, мне будут задавать вопросы, а я ни слова не сумею ответить, буду выглядеть дурой, да меня просто может стошнить на глазах у всех от страха и нервов». Но все же вот она нехотя надевает платье, специально купленное для такого случая, дрожащей рукой делает непривычный макияж, и вдруг — удушающий запах подпаленных волос… «Все, не могу больше, вот теперь уж точно никуда не поеду, и все!» И почти сразу же ее озарило спасительное открытие: «Луиза, поезжай ты, можешь надеть мое платье! Скажи, что я больна, что я умерла, скажи, что ты мой представитель, скажи… Господи, Луиза! Да скажи им, что ты — это я!»
— Мы тогда были очень похожи, инспектор, — продолжала Лули. — Одного роста, почти одинаково сложены, у обеих пепельно-русые волосы и, что самое главное, похожие черты лица. Нечто вроде кровного сходства, знаете ли, не совсем одинаковые, но такие, что нас то тут, то там незнакомые люди могли перепутать. А в киноиндустрии нас никто не знал, ее видели лишь однажды, меня вообще никогда. Издатели и другие, кто собирался присутствовать на премьере, настаивали на том, что ей важно туда поехать: там будут фотографировать для газет, она получит известность и так далее. Ну, в общем, мы рискнули, и поехала я. Причесалась, как она, не красилась, говорила тихо и очень мало, и все шло прекрасно, как в сказке. Только в конце приема я не удержалась, слегка развеселилась и немного пошутила. Вокруг стали перешептываться: а эта Баркер и не такая уж зануда, когда немножко выпьет и оживится, крошка…
Инспектор Кокрилл сидел на белом покрывале кровати Лули, тоже походившей на катафалк, болтал коротенькими ножками и рассеянно стряхивал пепел ногтем прокуренного пальца.
— Значит, с этого все и началось?
— С этого. В другой раз она, естественно, опять сказала: давай ты. И это было разумно: я же кое-что говорила на премьере, о чем могли упомянуть при новой встрече, а она бы не знала, как отвечать. К тому же, хотя и ненамеренно, но я создала такой образ, который — как клялась Ванда — ей было не повторить. Тем более ей все эти презентации были противны, а я их просто обожала. Разумеется, наша выдумка казалась мне отличным приключением. Итак, «Лувейн Баркер» с моей подачи расцветала все пышнее с каждой неделей и месяцем. Все считали, что я становлюсь веселее и общительнее, подкрашиваюсь и хорошо одеваюсь, забыв свои мышастые жакетики и юбчонки, потому что растет популярность моего романа. Ванда была очень довольна, что теперь нас не перепутают, если увидят вместе. Она, в свою очередь, стала одеваться и подкрашиваться еще скромнее, чем прежде, а я еще ярче. Я вообще развлекалась. Ее работа стала приносить настоящие деньги, и она за это платила.
— Понятно, — сказал Кокрилл. Дымок от сигареты вился между его прокуренных пальцев. — И вы были согласны принимать ее деньги?
Лувейн сидела откинувшись назад, прижавшись ярко-рыжей копной волос к стене, балансируя на задних ножках стула.
— Да, конечно, — ответила она. — А как же? Я и сама немножко зарабатывала: всякие там мелочи, обзорчики и статейки… В нашей семье у всех был неплохой слог. К тому же я зарабатывала тем, что появлялась в обществе, обсуждала заказы на романы и так далее, не говоря уже о том, что делала все по хозяйству, лишь бы Ванда писала. Я бросила свою работу, сидела дома и была за главного секретаря: этакий загнанный бобик, разрывавшийся между письмами и телефоном. Но только до тех пор, пока мы жили в одной квартире.
— А потом разъехались?
— Да. — Лувейн поставила стул как следует и положила сцепленные руки на стол. — Мы стали волноваться, как бы наш фокус не раскрыли. Ванда особенно. К тому времени она обрела немало почитателей, ее романы стали очень популярны, особенно среди женщин. Читательницы ей писали, их привлекала ее светская манера: они удивлялись, как внешне веселый и общительный человек может настолько глубоко и искренне понимать горести обычных женщин. Если бы ее почитательницы узнали, что их обманывают…
— Мисс Баркер пришел бы конец? — спросил Кокрилл.
Лули резко вскинула голову. Никогда прежде он не видел ее такой серьезной, на миг ему показалось, что она перенеслась от него в другой мир.
— Гораздо больше, чем это, — наконец ответила она. — Читательницам действительно был очень важен такой собеседник. Они воспринимали Лувейн как… настоящего друга.
— И сочли бы себя обманутыми, если бы узнали, что их друг вовсе не вы?
