Инспектор Кокрилл вспомнил, как настаивала Ванда Лейн на том, чтобы ей непременно дали номер пятый, после того как Лувейн назвала номер четыре. Однако, подумал он, девушки очень мало работали по ночам в этом туре… Из-за Лео Родда.
Итак, Лео Родд.
— А мистер Родд знал обо всем этом? И как бы вы поступили, если кто-то из вас вышел бы замуж?
— Ну-у, — приподняла брови Лули, — мы бы просто все рассказали своим мужьям, наверно так. Им-то от нашей выдумки ни холодно ни жарко. Лео я об этом не сказала, потому что еще не посоветовалась с Вандой. Но потом сказала бы. Он бы наверняка не возражал.
Кокрилл опять вспомнил о той странной фразе, которую слышал от Лувейн тем вечером на пляже. Но решил пока не заострять на ней внимания.
— А как на это смотрели ваши родственники? Вы с ними поделились своим секретом?
— Для большинства из них это была такая же тайна, как и для остальных. Маме с папой я сказала, под большим секретом. Но… не знаю… мы с Вандой к тому времени уже отвыкли от семейного круга. Ванда рассказала своему отцу. Его теперь уже нет. А ее мать… она была далеко… в общем, была больна.
— И Ванда никогда не поделилась этим с матерью?
— Ее мать далеко, — упрямо повторила Лули.
— Что значит далеко? В больнице? Все эти годы?
— Это действительно нечто вроде больницы, — довольно сухо сказала Лули. — Она всегда там. Она… неизлечима.
— Понятно, — протянул инспектор.
Возможно, этим объяснялись некоторые странности Ванды Лейн. Преувеличенный страх при встрече с незнакомыми людьми, заставивший ее отказаться от славы знаменитой писательницы и любви ее почитателей; полное посвящение себя работе, комплекс тревоги, который заставлял ее все тщательнее прятать свою личность. Конечно, раз афера начата, нужно до конца скрывать обман, и Лувейн тоже пошла на это со всей серьезностью. Но для нее это было чем-то вроде игры, а для Ванды — наваждением.
Если мать Ванды была психически нездорова и многие годы страдала неизлечимым умопомешательством, если у Ванды не было нормальной семьи, разве не может это как-то объяснить пристрастия к шантажу? Абсолютно ясно одно, что Ванде не нужно было таким способом зарабатывать деньги. Он сам говорил Лувейн в день убийства, что мисс Лейн получает удовольствие при виде извивающихся на крючке жертв. Есть такой человеческий недостаток, но дойти до того, чтобы выманивать деньги или даже просто развлекаться их выманиванием безо всякой нужды — не довод ли это в пользу не совсем здорового рассудка?
Было время сиесты. Вновь прибывшие в гостиницу сновали подобно рою пчел в послеполуденном зное, обустраиваясь после прибытия. В номере два спал мистер Сесил, непривлекательно открыв рот с бледными тубами, раскинув бледные руки. На обожженных солнцем плечах виднелись тоненькие чешуйки облезающей кожи. Двери своего номера он запер, опасаясь неизвестного с ножом. В четвертом номере на кровати Лули сидел инспектор Кокрилл, свесив коротенькие ножки и все думал и думал. В восьмом номере Фернандо обвил могучей рукой худенькие плечи своей возлюбленной и уверял, что таким способом убережет ее от неуловимой опасности — сейчас и на всю их жизнь. А мисс Трапп, дрожа в его объятиях, думала: да, такова цена, которую нужно заплатить за любовь хорошего мужчины; но не окажется ли она слишком высокой?
А в седьмом номере…
А в седьмом номере Хелен Родд собирала с туалетного столика кисточки, расчески, зеркальца, флакончики и дрожащими руками укладывала их в свою дорожную сумку. На дальней из двух кроватей сидел Лео, силясь развязать галстук. Он взглянул на нее и резко спросил:
— Что ты делаешь?
— Забираю свои вещи. — Хелен продолжала укладываться. — Я уже предупредила, что на эту ночь перейду в пятый номер. — Она спокойно повела правым плечом; таково было непременное условие ее имиджа: когда душа разрывается от боли, жалость к себе надо подавлять наигранной бесчувственностью. — Ведь теперь он свободен.
— Перейдешь? — тупо переспросил Лео. — В пятый номер?
— Только на эту ночь. Завтра нам уже уезжать.
Мгновение он сидел неподвижно, потом снова принялся за мучительные попытки развязать галстук.
— Понятно, — сказал он. — Так значит, из-за этого?
Хелен резко выдвинула ящик и стала вынимать свои ночные рубашки, чулки и шелковое белье с ручной вышивкой — интимные принадлежности женщины со вкусом и немалыми средствами.
— Нет, не из-за этого. Не знаю, что будет дальше, — мы обсудим это позднее, но я больше не собираюсь жить с тобой в одной комнате, Лео. Ложиться спать, вставать, раздеваться, одеваться — зная, что ты все время смотришь на меня, про себя проклиная за то, что это я, и от всей души желая, чтобы я была Ею.
Хелен спрятала красивые вещи в чемодан и неожиданно, отбросив все притворство, сдавленным голосом сказала, что никогда в своей жизни не знала ни капли злости, грубости, унижения до встречи с ним. И больше она не может этого выносить.
