— Вряд ли стоит объяснять все в подробности, — заговорил инспектор Кокрилл, когда лежавшую в полуобмороке Ванду Лейн подняли с пола и увели в полицейскую машину. — Обвинив миссис Родд, Ванда решила рассказать нам всю правду и выдать себя полиции. И все продемонстрировала — только никто из нас не догадался. Она изобразила Ванду, которую якобы играла Лувейн. И какими же тупыми и слепыми глупцами были мы, решив, что она Лувейн, играющая Ванду? Нас смутил рыжий локон, выбившийся из-под черной шапочки, он обманул нас всех, и никто ни на миг не подумал, что перед нами настоящая Ванда Лейн. Но сама она о нашей глупости не знала, она продолжала играть себя, и сделала бы прыжки в воду и все прочее. Ванда пошла на это, боясь, что Лео Родд возненавидел ее за клевету на миссис Родд. Она признавалась перед всеми, что она — Ванда Лейн, ибо считала, что он больше не любит ее и поэтому ей больше нечего терять. Но тогда, когда она готова была выдать себя начальнику полиции, произошло непредвиденное: миссис Родд вмешалась и спасла ее, а Лео Родд сказал: «Хелен, я буду всю жизнь благодарен тебе за то, что ты сделала для Лувейн». За то, что ты сделала для Лувейн. Ванда торжествовала: она ошиблась, Лео Родд все-таки любит ее, значит, есть для чего жить, а мы все еще верим, что она Лувейн.
Сесил сидел, подперев подбородок ладонью, и, задумавшись о фразе Лео Родда, вдруг вспомнил:
— В тот день, уже позже, когда Ванда отлеживалась после спектакля, я говорил с ней об этом, и она сказала.. Да, правильно, она сказала: «Вы никогда не поймете, и никто не поймет, что значат для меня эти слова».
— Они значили то, что ее по-прежнему принимают за Лувейн; это, вне сомнения, придало ей смелости. Она наверняка стала считать себя непогрешимой, раз ей удалось всех нас обмануть, полностью перевоплотиться в Лувейн и избежать наказания. Да, мы были озадачены, потому что всем нам, пусть в разной степени, Лувейн понравилась. Понравилась, — вынужден был мрачно признать инспектор Кокрилл, — насколько может человек понравиться за считанные дни. Но вот новая Лувейн нам уже почему-то не нравилась. Как-то сразу ее остроты стали плоскими и глупыми, часто она оказывалась черствой там, где настоящая Лувейн не была бы такой. И она обращалась к миссис Родд «милая моя». Лувейн так обращалась ко всем, кроме миссис Родд. Настоящая Лувейн обладала достаточной деликатностью, чтобы не быть фамильярной с миссис Родд. Что же касается мистера Родда…
Лео Родд сидел рядом с Хелен у заклеенной плакатами стены.
— Я был совершенно сбит с толку, — заговорил он. — Я любил Лувейн, знал, что Лувейн… ну, в общем, та, кого надо любить, и вдруг понял, что не могу. Я пытался, просто заставлял себя вернуться к чувству любви, но… ничего не получалось, я был в полной растерянности. Нет, я не разлюбил ее, увлечение не иссякло, как в обычной интрижке… — Он не держал жену за руку, не смотрел на нее, но знал: хотя ей сейчас очень больно, она его понимает. — Я полюбил Лувейн, ничего не мог с этим поделать — это нагрянуло на нас одновременно, и возникла любовь. И вдруг — любви не стало. — Лео взглянул на пол, где совсем недавно рыдала и унижалась Ванда, и сказал: — Слава богу, что к этой я не чувствовал ни капли любви. Слава богу, что ни разу не обнимал ее. Да будет проклята ее душа, что она посмела подумать, будто станет для меня… Лувейн.
Повисла тишина, но Сесил нарушил ее фонтаном домыслов и восклицаний, как бутылка шампанского, в конце концов откупоренная… И как могла Ванда так вести себя с миссис Родд, и этот номер с юбкой из лоскутков, такой потрясающий и такой простой, удивительно в струю пришедшийся…
— С юбкой?
