А мы с Лувейн так похожи? Конечно, в нас много кровного сходства: голос, фигура, походка. Десять лет назад я усердно трудилась, чтобы понизить голос, но теперь могу вернуться к нашему «родовому» тембру. Походка — я специально приучила себя семенить; надо только расправить плечи, пойти свободно и уверенно. К тому же кто обратил внимание на ее походку за эти несколько дней, в основном проведенных в дрянных шарабанах, кто рассматривал ее осанку, кто будет на это смотреть после того как… найдут убитую, ну кому будет дело до слегка изменившейся одной из туристок-попутчиц? Они видели-то ее всего два-три дня, а я — я видела ее с детских лет, знаю каждый ее взгляд, привычное движение, каждое — придуманное мной же — словечко. Короче, она была, можно сказать, частью меня. Ведь это я помогла ей создать такой образ, я знала все, о чем она думала, когда что-то делала или говорила в этом образе, знала как облупленную. И разве я так глупа, чтобы не суметь стать, по сути говоря, своим же вторым «я»? Стоит только все тщательно просчитать. К тому же…
К тому же в награду за прекрасное перевоплощение я получу потрясающую новую жизнь, без подростковых сдержанности и робости, сковывавших меня, которые потребовалось превратить в привычку, новую жизнь с желанным моему сердцу, истосковавшемуся по любви. А если провал — то смертная казнь через повешение.
«С ресницами очень постараться придется. Из-за этих волосков моя жизнь может повиснуть на волоске, — цинично пронеслось в ее уме. — Нельзя же появляться в образе Ванды Лейн с Лулиными накладными. Даже если обойтись без них, показавшись первый раз на несколько минут в роли Лувейн, то когда я окончательно приму ее облик и сбегу на пляж, без них уже мой «смертельный» номер не пройдет. А их наверняка слишком долго прикреплять, пока я буду переодеваться в кабинке… Ладно, надо рисковать: ресницы прикреплены к полоске ткани, нужно просто прилепить ее клеем, наложив по верхнему веку — возиться с этим яичным белком некогда. А если они потом растреплются — так что ж? Над Нулиными «гримировочными» средствами вечно смеялись, и она на это не обижалась. Можно достать зеркало и каждые пять минут подправлять макияж — это ни у кого не вызовет удивления: Лувейн делала так по двадцать раз на день.
Осталась одна загвоздка: как избавиться от мокрых черных купальных принадлежностей? Понятно, что Ванда Лейн пойдет в них к себе в комнату. Как же тогда вернуть их туда? Надо, видимо, спрятать их в красный пакет и держать при себе. Когда-то мы все равно пойдем, как обычно, в гостиницу, и тогда я должна — должна перекинуть их через перила у ее комнаты. Это будет несложно. (Дай бог, чтобы никто из них не задумался, почему это Ванда Лейн, переодевшись, завернула все в полотенце, вместо того чтобы развесить сушиться!)».
Послышался бой часов. Прошло полтора часа с тех пор, как солнечный свет затмился в двери на балкон, полтора часа — с тех пор как Лувейн вошла и остановилась, улыбаясь, в белом купальнике с красными маками. А теперь в этом белом купальнике стояла она, Ванда Лейн, - и не улыбалась. Она стояла перед зеркалом и пристально всматривалась в послушно заулыбавшееся лицо, лицо, которое столько раз смотрело на нее, только не из зеркала. Очень похожее лицо, то же самое лицо: глаза широко открыты, с помощью теней и карандаша подведены так, чтобы соответствовать дугам подведенных кверху бровей, щеки нарумянены и их очертания немного изменены, рот густо намазан алым — и все это обрамляют ярко-рыжие крашеные волосы. То же самое улыбающееся лицо, которое столько раз улыбалось ей, — никакой разницы, только улыбка зловещая.
Ванда оторвала взгляд от зеркала и распахнула окно, чтобы яркое солнце досушило рыжие локоны. Где-то хлопнула дверь, и на балкон неторопливо вышел инспектор Кокрилл…
