Она пришла следом, принялась мыть вчерашнюю посуду, а потом вдруг склонила голову и застыла, вцепившись в край раковины. Вода текла, но она этого не замечала. Под стареньким тегеранским халатиком вздрагивали худенькие лопатки. От ее отчаяния меня окатил вал вины. Она цеплялась за меня, потому что ее мир рушился, ей было страшно и не на кого опереться, а я вчера обиделся на нее за то, что она улыбалась Дерюжину. Я подошел, обнял ее, поцеловал в макушку:
– Воробей, пожалуйста, держись. Поверь, я не терял времени зря. Я убедился, что в Люпона стрелял Додиньи. Я уже говорил с Валюбером.
Она обернулась, обхватила меня обеими руками, прижалась ко мне:
– Да-да. Прости, я расклеилась.
Женщины правы: после пронесшейся грозы озон примирения освежает чувства. Я потерся щекой о ее волосы, вдохнул ставший родным запах «Арпежа».
– Душа моя, все будет хорошо. Вот увидишь, сегодня Додиньи арестуют, и весь этот кошмар останется позади.
Жарко дыша мне в ключицы, сквозь слезные спазмы она выдавила:
– Всего уже не поправишь. И в «Шапке», и в «Имеди» отказались от заказов. А на рю Карбон заявили, что мадемуазель Шанель занята. Никто больше не хочет иметь со мной дела.
Я не знал, что сказать. Над ней висит обвинение в убийстве, а она способна огорчаться из-за таких пустяков! Мне же эта новость принесла лишь огромное облегчение – ну и слава богу! Конец этим дизайнерским амбициям, а с ними и всей этой проклятой светской суете! Убийцу арестуют, Елена вздохнет свободно, наконец-то станет прежней. Весной мы вернемся в Тегеран, и наша семейная жизнь окончательно потечет по привычному и блаженному руслу. По вечерам я буду входить в заросший сиренью сад, сквозь листву будут светить кухонные окошки, жена и теща будут радостно встречать меня, нас будут ждать вкусный ужин, тепло и уют. Елена снова станет счастлива, как была счастлива до Парижа.
Я усадил ее на стул, сел перед ней на корточки, положил ей голову на колени.
– Поэтому ты вчера вернулась так поздно и в таком настроении?
– Дмитрий Петрович очень старался помочь. Возил меня по всему городу. Но все напрасно.
Меня кольнуло, что она искала помощи у Дерюжина, но с другой стороны, я ведь и правда весь день отсутствовал. Я поцеловал ее руки:
– Пошли их всех к черту, любовь моя. Они не нужны тебе. Поверь, я люблю тебя, просто вся эта история сводит меня с ума.
Я целовал мокрое соленое лицо так долго, как требовалось для того, чтобы доказать свою безмерную любовь, неколебимую верность и неиссякаемую нежность. Через минуту она уже смеялась сквозь слезы, ерошила мне волосы и шептала что-то ласковое. Для закрепления результата я поцеловал ее в нос и с облегчением спросил:
– Как насчет кофе?
Она вспорхнула:
– Я купила новый паштет, тебе понравится!
Она заварила кофе, порезала сыр, багет, выложила паштет, варенье и круассаны. Из-под халатика торчали бледные щиколотки и стоптанные задники тапочек. Все это – от впадинки на шее до терракотовых пяточек – было бесконечно родным, моим, любимым и никакого отношения к описываемой газетами фам фаталь не имело. Не должно было иметь.
Уже от чистого сердца я продолжал увещевать ее:
– Воробей, это не стоит того, чтобы огорчаться. Тебе не нужен никто из этих кутюрье. Хочешь, вызовем к нам Веру Ильиничну? Тебе с матерью будет веселее.
– Нет, я не сдамся. Мне нужно знать, чего я стою, чего стоят мои дизайны.
– Ты и так прекрасно знаешь. В Тегеране у тебя свой магазин и своя клиентура.
– Ну как ты можешь сравнивать? Тегеран – это дыра, где никто не видел ничего лучшего! Мне важно доказать себе, что я не хуже всех тех женщин, которые добились успеха здесь, в Париже.
Вот оно, это жуткое тщеславие современных «бабочек», колорадским жуком губящее семейное счастье!
– Твои шляпки очаровательны, уверяю тебя. Ты можешь продолжать их делать, красоваться в них и дарить всем, кто согласится их носить, – сказал я как можно веселее, стараясь не вспоминать о застывшей лаве «везувия» в дымке вуалетки. – Но прошу тебя, не забывай, что есть и другие радости в жизни! Вспомни, как ты любила наш дом, сколько возилась в саду! А твои обеды?! Мустафа все время жаловался, что ты выгоняешь его из кухни.
Было очень приятно сидеть летним утром в солнечных лучах, вспоминать блаженные времена в Тегеране, вдыхать крепкий, бодрящий запах кофе, набивать рот тающей мякотью багета и представлять нашу будущую безмятежную жизнь. Но Елена положила нож и с неожиданной решимостью заявила:
– Саша, ты не понимаешь. Той женщины, которая любила ковыряться в саду и белить дом, больше нет. Времена изменились, изменилась и я. Я хотела, надеялась стать дизайнером, как все эти женщины в Париже. И мне это нужно, понимаешь? Нужно. Я не могу представить свою жизнь без этого. И никакие пловы и шербеты мне этого не заменят.
Я молчал.
– Ну что ты молчишь, скажи что-нибудь!
– А что я скажу? Тебе же не нужно ни мое разрешение, ни мое одобрение. Ты сама уже все решила.
Она покачала головой:
