– Я узнал царапины на дереве рукоятки. Я могу завтра утром поехать в Сюрте и подтвердить это следствию.
Значит, зря меня так мучили эти дурацкие сомнения! Аллилуйя!
– Подожди. Стоит Валюберу узнать, что пистолет, из которого убили Люпона, у нас, он никаким нашим объяснениям не поверит. Для него это будет только окончательным доказательством вины Елены.
– Я готов выступить свидетелем.
– Ты наш друг. Тебе могут не поверить. У Марго алиби, а доказать мы ничего не можем – ни того, что ты когда-то отдал ей браунинг, ни того, что она нам его подкинула.
– Тогда от браунинга надо немедленно избавиться. Она подкинула его неспроста.
– Я понимаю. Я хочу избавиться от него так, чтобы это уличило убийцу.
После разговора мне полегчало. Я вновь обрел силы верить своим близким. Еще не знаю как, но я буду доказывать ту версию событий, в которую верю сам. По крайней мере, до тех пор, пока ее не опровергнут совершенно неоспоримые доказательства.
Хорошо. И как же я ее буду доказывать? А дьявол его знает как! В отчаянии я выругался. Потом выругался еще раз. Потом стал вспоминать подряд все ругательства, на которые способна Елена: черт, негодяй, дрянь, дурак, подлец, сволочь, подонок, шваль… Нет, ни одно из них даже отдаленно не походит на
Истощив ругательный словарик жены, от злобы и бессилия я перешел к тому, что могу сказать сам. Военный опыт подарил мне довольно приличный словарный запас, намного обширнее, чем тот, которым могла воспользоваться поскользнувшаяся женщина, даже убийца. Но и со всей своей окопной эрудицией я не придумал ничего подходящего. Исчерпав богатую лексику русского языка, я перешел на французский, затем на персидский, английский и так далее.
Удивительно, но этот несложный способ кабинетных размышлений – пить и ругаться – дал неожиданный результат.
С утра в доме стоял густой аромат свежей выпечки и крепкого кофе. В последнее время завтрак все чаще готовила Антонина Михайловна, казачка, приходившая по утрам помогать по хозяйству, но сегодня радиоаппарат источал попурри из «Кармен», а это значило, что Елена дома.
Я быстро умылся и поспешил на кухню. Мой воробей стоял у рукомойника – взъерошенный, с засученными рукавами, в привычном домашнем халатике. Я кашлянул. Она обернулась. Между бровями залегли две новые морщинки, в глазах сидела тревога.
– Вкусно пахнет, – осторожно сказал я.
– Через пару минут будет маковый пирог.
Мне было мучительно стыдно даже мимолетных сомнений в ней, я подобострастно заметил:
– Нет в мире никого прекраснее женщин, готовых печь вкусные пироги своим мужьям.
Был вознагражден тенью улыбки:
– Налить тебе кофе?
– Буду очень благодарен.
Голос певицы выводил:
Елена склонилась к духовке, вытащила противень, отрезала щедрый кусок воздушного пирога и подала его мне.
Солнечный свет заливал кухню, щебет птиц за распахнутым окном заглушал меццо-сопрано. Нет, либо я докажу невиновность жены, либо мы сбежим в Швейцарию. Так или иначе, я положу конец этому кошмару. И где-нибудь на берегу Комо мы разберемся с нашими отношениями. До тех пор у нас обоих связаны руки.
Но сегодняшний день будет поворотным.
Додиньи в палате не оказалось. Униженный и оскорбленный «рентгеном» при помощи инфракрасной лампы в подсобке, он благоразумно выписался из госпиталя.
Я предположил, что самоубийца-неудачник продолжил поправлять свое здоровье в темном углу «Полидора», и в обед отпросился у Мартины. Вышел на растопленную солнцем улицу, пересек Малый мост и углубился в тенистые закоулки Латинского квартала. И всю дорогу повторял про себя то самое вчерашнее ругательство.
Дойдя до ресторана, распахнул дверь. Из темного угла на меня уставилась ушастая и носатая физиономия Додиньи – точь-в-точь африканская маска. Через полупустой зал во весь голос я выкрикнул два слова. Он вскочил, тарелка со стейком тартар запрыгала по столу, но он даже не заметил – замахал руками, обрадованно заорал, сорвавшись на фальцет:
– Да! Да! Вот! Что я говорил?! Теперь-то вы мне верите?
–
– Так это он и есть! Только не «кадавр фу», а…
– Хватит, все, заткнитесь! – прервал я его. – Вы жалкое, недостойное создание. Сначала вы заставили меня разоблачать ваших коллег, потом хладнокровно взвалили на меня свое отравление!
– Не хладнокровно, не хладнокровно! – воскликнул он с искренним возмущением. – От безвыходности! Я страшно расстроился! Клянусь, я предпочел бы, чтобы обвинили Серро! Но что мне было делать?
– Как насчет того, чтобы сказать правду?
Он гордо вскинул голову:
– Это было бы глупо.
– Ах вот как?
Резким движением я двинул стол на него. Он закудахтал:
– Я собирался оправдать вас, клянусь, собирался! Но сначала я должен был как-то доказать, что это не я стрелял в Пер-Лашеза!
– Обвинив мою жену?
