– Э-э-э… Дело в том, что баллистическую экспертизу делать не пришлось. Мы, к сожалению, понапрасну теряли время с микроскопическим анализом пули. – Он захлопнул папку, побарабанил по ней короткими пальцами. – Вчера отдел судебной баллистики взглянул на ваш браунинг, и оказалось, что из него уже несколько лет никто не стрелял – все дуло покрылось ржавчиной.
Я выдохнул с неимоверным облегчением. Елена зарыдала. Инспектор нацепил очки, нахмурился и снова закопался в свои бумажки:
– Вам нельзя доверять оружие! Три года его даже не чистили!
На этом дело об убийстве Ива-Рене Люпона было закрыто, но оставалось тело Марго, и правосудию предстояло решить, являлся ли выстрел Дерюжина необходимой мерой защиты или превышал ее. Все десять дней расследования мы боролись за самоотверженного полковника. Вместе с Додиньи и Мартиной Тома доказывали Валюберу вину и козни мадемуазель Креспен, вместе с Еленой убеждали, что от ее пуль нас спасло только своевременное вмешательство Дерюжина. Я подключил иранского посла и отослал просьбу шаху заступиться за нашего спасителя.
В ту ночь у реки меня затопили благодарность, восхищение и раскаяние. Но за прошедшие с тех пор две недели мои отношения с женой лишь еще больше запутались и осложнились. Тегеранская Елена – уверенная в себе, веселая, счастливая, добрая, деятельная, заботливая, дарящая силу, та, для которой я был самым близким, самым главным человеком, – ко мне не вернулась. Мутная вода ее обид не испарилась. Наоборот. Я признавал, что во многом виноват, но стоило мне приступить к объяснению своих резонов и соображений, как мы тонули в новом омуте обвинений, раздражений и непонимания. Я говорил о фактах, причинах и событиях, Елена – о чувствах и эмоциях. Оказывается, все время расследования я подсознательно обвинял ее. Был холоден, неласков и далек в самое тяжелое для нее время. Не уделял достаточно любви и внимания, когда ей было страшно и одиноко. Проявил себя ревнивцем, человеком с отсталыми понятиями и восточным деспотизмом и сторонником домостроя. А вдобавок тайком встретился с Марго вопреки ее мольбам и предупреждениям. Единственным местом, где я по-прежнему чувствовал себя человеком полезным, способным на правильные, нужные поступки, остался госпиталь. Я старался проводить как можно больше времени там, вдали от попреков. Ничего из того, на что я надеялся, не произошло. Елена оставалась обиженной, жесткой и поглощенной своим дурацким дизайнерским поприщем. Теперь газеты на все лады превозносили «прекрасную русскую персиянку», она превратилась в знаменитость. Снова потекли предложения рекламировать наряды, создавать коллекции головных уборов для модных домов. Мою жену наперебой приглашали на показы мод, благотворительные вечера и в частные дома. Я молчал, но сопровождать ее отказывался. Все это не имело ни малейшего отношения к моей жизни, к моей работе врача, к моим планам на будущее. Я не был готов превратиться в ее чичероне. Правда, когда дело дошло до блестящих перспектив манекенщицы, я все же попытался образумить ее:
– Ты же уверяла, что самое главное для тебя – твое творчество. Какое отношение к нему имеет демонстрация чужого тряпья?
– Это создаст мне имя.
– У тебя уже есть имя, мое имя. Я трепещу, когда представляю, какое имя тебе создаст работа манекеном.
Елена продолжала разглядывать себя в зеркале:
– Не знаю, что ты при этом представляешь.
Меньше всего я хотел, чтобы профессия моей жены заключалась в том, чтобы «везде показываться».
– Воронцова-Дашкова начинала манекеном у Коко Шанель, Мария Белевская, праправнучка Жуковского, тоже манекен. И княгиня Мария Эристова, бывшая фрейлина, и княгиня Трубецкая, и знаменитая Софья Носович тоже. Даже Натали Палей, внучка Александра Второго! Тею Бобрикову Жанна Ланвен пригласила, а «Итеб» представляет Шаховская.
– Похоже, ты хочешь стать манекеном, чтобы влиться в ряды родовой знати. Не забывай, тебе уже тридцать лет.
Она почему-то разозлилась:
– Не издевайся надо мной. У меня появилась куча возможностей, и многие из них весьма привлекательны. И тридцать еще не конец жизни.
Разумеется, не конец. Но конец нашей совместной жизни, казалось, неотвратим.
Едва мы получили известие об освобождении Дерюжина, Елена тут же заявила, что в Тегеран не вернется.
– Я написала маме, она приедет в Париж поездом через Константинополь.
Разлад между нами был очевидным, и все же я содрогнулся:
– Ты знаешь, что это значит? Я не могу остаться здесь навсегда.
Она имела право стать в Париже хоть второй Коко Шанель, но это было несовместимо с жизнью со мной, потому что моя жизнь была в Тегеране.
– Знаю. Но ничего не могу поделать. Я благодарна тебе, не подумай. Ты действительно спас мою свободу, мою репутацию, может, даже мою жизнь, но меня ты оставил.
