– Я заставил Валюбера разыскать эту певицу. Она запомнила тебя благодаря твоей щедрости и подтвердила, что двадцать седьмого мая, в ночь с пятницы на субботу, какая-то блондинка, вся в черном и без шляпки, вбежала на мост Сен-Мишель с правого берега, упала, потом встала, огляделась, бросила ей бумажку в десять франков и умчалась обратно на правый берег. Исчез этот временной провал, который позволил бы тебе вернуться под мост Турнель и застрелить там Люпона. Путь от ресторана до моста Сен-Мишель и оттуда к госпиталю как раз занимает двадцать минут.
Дерюжин снова разлил водку, и мы выпили за торжество истины. Я доел последний пельмень.
– Из-за того, что у Марго имелось незыблемое алиби, я сосредоточился на страстном оппоненте Пер-Лашеза Марселе Додиньи, авторе угрожающей записки.
Елена резко оправила шаль:
– А встречаться почему-то помчался во «Фландрен» с ней.
Я уже раз пять разжевывал ей свои мотивы и соображения, и ни одно из моих объяснений ее не убедило. Она настаивала, что я встретился с любовницей Люпона еще и из чисто мужского любопытства. Марго однажды ехидно бросила, что мы с Еленой два сапога пара. Она была права: я ревновал жену к другу, который спас наши жизни, а жена умудрялась ревновать меня к женщине, пытавшейся убить нас обоих. Но логика не помогала. Мы оба оказались замурованными в зачумленном кругу обид, недоверия и сомнений. Мне снова пришлось оправдываться:
– Я намекнул газетчику, что на смертном одре Люпон поведал мне имя своего убийцы. Я надеялся, что преступник клюнет на это. И клюнула все та же Марго. Она позвонила и предложила встретиться. Объяснила, что ей важно знать, кто застрелил ее друга. Я не мог отказаться от шанса выведать что-нибудь существенное. Эта встреча действительно оказалась не полностью бесполезной. Марго поспешила заявить, что я лгу, утверждая, что Люпон назвал ее имя, хотя я ничего подобного не говорил. А потом, когда заметила, что я интересуюсь Додиньи, тут же заключила, что раненый вообще не называл никакого имени.
– Потому что понимала, что Люпон мог указать только на нее, – заключила Елена.
– Еще бы! – крякнул Дерюжин. – Уж она-то знала, кто стрелял!
– Да, иногда скрыть знание труднее, чем солгать.
– Сразу было очевидно, что это она, – холодно сказала Елена.
– Это в тебе говорит неприязнь. Во мне Марго тоже особой симпатии не возбудила, но все эти несообразности еще не объясняли, как она могла успеть в Рамбуйе за двадцать пять минут. Зато против Додиньи улики посыпались как из рога изобилия: его пуговица на месте преступления, его исчезнувший знаменитый сюртук, его записка, его соперничество с Пер-Лашезом. Мадемуазель Креспен пришлось отмести.
Дмитрий зачерпнул ложку янтарной ухи с морковным кораллом:
– Да какой он убийца! Просто малахольный.
– Малахольный – это не помеха. Не видали мы осатаневших истериков, что ли? Помнишь Игнатьева, который постоянно плакал от страха, а потом вдруг выскочил из окопа и помчался прямо на немецкие позиции? Я встретился с Додиньи. К тому времени я уже знал, что он что-то искал на месте преступления, вероятнее всего, найденный мною клок пиджака. Однако сам Марсель с пеной у рта обвинял Люпона в производстве и сбыте имитаций антиквариата и пылко убеждал, что убийца наверняка кто-то из его сообщников. Возник целый круг добавочных подозреваемых. Додиньи поволок меня к арабскому коллекционеру, потом натравил на арт-дилеров. Но все в один голос только сгущали подозрения насчет моего рьяного помощника.
– У Куракина ты с ними так разболтался, что забыл про нас. – Елена лениво ковырялась в своей тарелке.
Я не стал уточнять, кто про кого забыл.
– Я расследовал убийство, а совершенно случайно обнаружил доказательства махинаций Пер-Лашеза и его коллег. Додиньи они опасались, но я показался им типом, который и сам не прочь нагреть руки на поставках Тегерану. Мишони легко согласился скопировать для шаха трон, даже пообещал, что подлинность его копии удостоверит Серро. На их счет Марсель оказался прав. Но никто из этой шайки не стал бы убивать Люпона. Все они, наоборот, готовились поживиться на его новой крупнейшей афере – выставке в Нью-Йорке и последующей распродаже фальшивок. Его гибель им сильно подгадила. Додиньи, конечно, прекрасно знал, что никто из антикваров не убивал Пер-Лашеза. Становилось все очевиднее, что он обвиняет сообщников Люпона в убийстве их главаря, чтобы оправдаться самому и чтобы заставить полицию расследовать их махинации. Для этого и затеял эффектное разоблачение
– Собственной жизнью рискнул, – с уважением поднял рюмку Дерюжин.
– Не совсем. Малахольный и чокнутый, но дозу все-таки принял не смертельную, а ровно такую, чтобы поднять переполох, обвинить своих недругов и чтобы пресса зашумела о втором таинственном преступлении в среде антикваров. К отравленному и чудом выжившему самоотверженному разоблачителю наконец-то прислушались.
