– Я обнаружил на столе пустую бутылку из-под «Кот-Роти», грязные бокалы, один из них со следами помады, кучу окурков люпоновского «Голуаза» и дамских «Лаки Страйк». И никаких, простите, следов прелюбодеяния. Напрашивалось предположение, что в ателье состоялось терпеливое расставание с дамой по инициативе Люпона. Я предположил, что этой женщиной была Марго.
– И ни на секунду не допустил мысль, что там была я? Правда?
Я помнил возникшего в себе в тот момент ревнивого безмозглого беса, но я победил его, я не тронул ни бокал, ни окурки, а следовательно, бес потерпел поражение.
– Ни на секунду, – сказал я с чистой совестью. – Женщина, которая там пила, курила и вытирала полотенцем заплаканные глаза, сразу вызывала подозрение. И если бы я предположил, что это была ты, я бы непременно уничтожил все следы.
– Ты бы спас меня, даже если бы знал, что я убийца и изменила тебе?
– Удивляюсь, что ты спрашиваешь. Если бы ты убила его, я бы понял, что он вынудил тебя пойти на это. А измена… Может, конечно, я ретроград и сторонник домостроя, но я бы не позволил французскому правосудию рассчитаться с моей женщиной за ее измену. В общем, не буду даже притворяться беспристрастным искателем истины. Я намеревался спасти тебя при любом раскладе и любой ценой. Но ты не могла там быть. Брошенную им женщину Люпон точно не стал бы приглашать тем же вечером на пирушку в узком кругу. И дама, готовая выпивать с ним в его гарсоньерке, не возмутилась бы легкой вольностью в ресторане. Было еще одно доказательство, но тогда я его проглядел.
– Какое?
– Помнишь, я как-то спросил тебя, что ты делала в туалетной комнате ресторана? Ты еще удивилась, почему я спрашиваю.
– Да, помню, вопрос и впрямь показался мне очень странным.
– Ты сказала, что обновила помаду. Так вот, гостья Люпона, судя по бокалу, пользовалась яркой помадой, но на окурках следов помады не было. Когда я это наконец сообразил, я спросил Валюбера, как выглядел окурок, найденный им под мостом. Он тоже был без помады.
Дерюжин хлопнул ладонью по собственному кулаку:
– Говорил я тебе, что Агнешка курит через мундштук!
Елена повернулась к нему, живо спросила:
– Агнешка? Кто такая Агнешка?
Как может щемить сердце от женского профиля? Лучше не смотреть.
Дмитрий смутился:
– Не важно, была у меня такая приятельница в Варшаве когда-то.
Я спас завсегдатая злачных варшавских притонов:
– Польский шик, видимо. А твои сигареты оставили бы алый ободок и в ателье, и под мостом.
– Как хорошо, когда логика и вещественные доказательства подтверждают супружеское доверие! – фыркнула Елена.
Странная штука: она собственным телом защищала меня от убийцы, а похоронить горечь и обиду не могла. Ничто на свете не может подтвердить доверие, даже готовность погибнуть друг за друга. Доверие либо есть, либо его нет. У нас оно исчезло.
– Елена, еще раз: я не себе пытался доказать, что это была другая женщина, а полиции. Я был в этом уверен. Я искал убийцу и надеялся найти в ателье что-то, что укажет на него или на нее, и нашел. Поэтому я ничего там не тронул. И оказался прав: отпечатки пальцев на бокале принадлежат Марго.
– Нет большей ненависти, чем ненависть брошенной женщины, – грустно кивнул рюмке Дерюжин, видимо, припомнив нечто невеселое из собственной биографии.
Маруся тянула душу жалобами:
– «Знать, увидел вас я не в добрый час…»
Некоторые песни от постоянного исполнения стираются, а русские, наоборот, с каждым повторением начинают вызывать рефлексивное волнение. Кто-то подпевал цыганке, кто-то мрачно пил, кто-то из эмигрантской публики кричал и рыдал, добросовестно изображая надрывное русское веселье. Елена слушала пение Маруси, как слушают такие песни все русские женщины – с грустью, подперев щеку ладонью.
– Косвенных указаний на ее вину было много. Например, меня удивило, как долго мадемуазель Креспен не интересовалась, выжил ли ее любовник. Клэр сообщила ей о ранении еще до половины двенадцатого, а Марго позвонила в больницу только спустя час и десять минут – в сорок минут первого.
– Если бы мужчина меня бросил, я бы вообще не волновалась о его самочувствии.
– Но Марго-то упорно делала вид, что между ними все было в ажуре! И она все же позвонила, только куда позднее, чем можно было бы ожидать от волнующейся любовницы.
– В Рамбуйе гнала, – мрачно пояснил Дерюжин.
– К сожалению, ее телефонный разговор с Клэр доказывал, что вскоре после убийства она была дома. Иначе следователь сразу заподозрил бы ее, а не постороннюю замужнюю женщину. Зато ты добиралась от ресторана до больницы почти двадцать минут – намного дольше, чем требовалось, чтобы пробежать восемьсот пятьдесят метров. Вот Валюбер и сосредоточился на тебе.
– Но я же объяснила, что запуталась! Только у моста Сен-Мишель, когда упала, поняла, что пробежала Малый мост.
– Тебе не верили. А я не знал, что у тебя был свидетель. Это ведь той ночью ты наткнулась на сумасшедшую, распевающую хабанеру, правда?
Она кивнула. Дерюжин хлопнул ладонью по столешнице, будто сам догадался.
