Солнце светило безбожно, буквально заменяя собой все иные вероятные источники бытия: магические, метафизические и физические, по сути – электрические импульсы и клетки организма. Лиц на стене стало больше. Сеньор Д. оставался фаворитом, опережая всех по возрасту – чего? – и по скорости – и вновь непонятно. Марта и сама уж не помнила, откуда – от Борхеса, что ли, пришёл или просто случайный пассажир. Во сне не разобрать. Но вот приглянулся же – чем? – да откуда я знаю. Куд-куд-куд. Кончик хвоста дискуссии с самой собой изогнулся как-то совсем не элегантно, как-то совсем через прилавок, но как иначе. В Марте не было никого, принуждённого разводить политесы ли, обмениваться словами ли или попросту пиздеть о своём под видом общей беседы. Получалось, что она озвучивала словно бы отражения, эхо разговоров вокруг да около, примерно, как вода показывает рябь от упавшего камня. Причин создавать что-то своё Марта не видела: своё никто не услышит. В мире слов общаются с отражениями этих слов, в мире образов видят отражения образов. Сердятся на них, печалятся им, реже – радуются, совпав безыскусно. В Марте не было никого, Марта была во всём.
Весна вновь ходила шальная, едва познав знания, уже несла их бремя, и бремя это было лёгким. И мысли были легки, оформляясь не столько в слова, сколько в прочувствования. Ах, ну надо же, ох, вот это да, – только и успевала говорить Марта. На улицах было тоже много новых лиц – на самом деле конечно те же, но с них будто отмыли зимнюю тоску и привычку терпеть, свет отражался в них нестерпимо. Марта жмурилась и шла себе, исполняя свой странный ежегодный танец, похожий на плавание брассом при сильном волнении. Руки от сердца расходились раскрытыми ладонями, будто собирая всё видимое, сгребая в охапку. Последним привиделся дом.
Дом стоял на том же месте. Последний раз он был наполовину разрушен, что не лишало его очарования, но жить в нём было бы трудновато. Во всяком случае, зная себя, Марта не была уверена, что справится в одиночку с его починкой. Сейчас же, добравшись знакомым путём, свернув с шоссе влево через сосняк, обогнув холм и доехав почти до залива, Марта прибыла как раз вовремя – дом вошёл в эпоху расцвета, был удобен для проживания и обещал долгожданный покой. И она решилась. Завтра же договорится с хозяином, только бы не опоздать, – сегодня хозяин был в отъезде. Марта оставила вещи внутри, разулась и пошла к воде. Как давно не чувствовала она землю, как не хватало ей этой силы, этой ласки, этой вечности. Издалека звенели детские голоса, а в другой стороны ветер доносил звуки какого-то струнного музыкального инструмента, немного срывающиеся от невидимых чувств. Она смотрела на воду, смотрела до боли в глазах, все свои мысли пустив двумя чёрными лодками с маленькими невозмутимыми рыбаками в них, далеко-далеко, за горизонт и забыть.
Устала.
Кот улыбался вышитыми усами, а две чёрные лодки, пересекающие зелёную гладь глаз, всё плыли и плыли вверх, словно в лобных долях водилась рыба – что там ещё ловить, эти вышивальщики подушечных котов вряд ли вышьют мысли о вселенной или моём внутреннем мире, тьфу-тьфу, не приведи. Тем более, эта подозрительная улыбка… Марта чувствовала её затылком, буквально, жирные стежки подчёркивали сдобность и умильность кота, перечёркивая Марту экваториально. Но без этого, казалось, сны были бы слишком однозначными.
Марта не была котовладелицей. Марта любила сны, она была коллекционеркой снов. Вы так любите? Пока феминитивы в моде, а ну скорей-скорей распихивать этот сомнительный изюм в тесто текста, не любите – плюньте. Я не люблю, я ловлю. Мода же она одна из песчинок времени, поймал – и вроде не засыпало. Пока. А то откапывайся каплями, ложками-поварёшками. Ну и откопаемся, ну и откапывайтесь, ну и, ну и… Ну и не буду никак называть.
Марте некогда называться, она видит знаки, она видит буквы, она вновь готова отдать лучшее в себе всем-всем, потому что одной не съесть, а худшее уже раздала. Улыбка кота делит сны пополам, на до и после. Такой вот радикальный
