Поднявшись по лестнице, мы оказались в моём кабинете на втором этаже. Был уже вечер, и пришлось зажечь свечи. Чтобы понять стоимость подобного освещения, нужно помнить, что дюжина свечек толщиной в большой палец стоила серебряную монетку, на которую могли накормить пятерых мужчин. Ермоген, привыкший обходиться масляным светильником, поначалу не оценил подобный жест, а потом с явным удивлением осмотрел внутреннее убранство. При свечном освещении необычной для Руси архитектуры она выглядела почти мистически. Священник потрогал рукой лакированные брёвна, затем обивку кресел и увлёкся настолько, что высунул кончик языка.
– Лепо. – Всё, что смог произнести церковник.
– Это ерунда, – ставя подсвечник с четырьмя свечами на центр стола, – смотрите на это.
Несколько дней назад мы с Полиной ездили в Смоленск, погулять. В типографии, где изготавливались открытки, договорились напечатать тысячу иконок, размером со спичечный коробок. Одну из таких открыток я приклеил на деревянную пластинку, покрыл толстым слоем матового лака – получилась ладанка, которую можно было просверлить, вдеть верёвку и вешать на шею. На столе как раз лежал опытный образец моего творчества. Безусловно, аутентичность картинки с иконой текущего столетия могла быть поставлена под сомнение знатоками, вот только подобных специалистов я здесь не наблюдал.
– Бог не оставил нас, – тихо проговорил Ермоген по-гречески, перекрестившись на ладанку, – как здоровье преподобного?
Из сказанного я расслышал только слова «Бог» и «преподобный», так как говорил священник, наклонив голову, куда-то в бороду, а переспрашивать, стало неудобно. Да и разговаривать по-гречески я не умел.
– Non enim tam praeclarum est scire Russie, quam turpe nescire[8], – парировал латинской фразой слишком умного собеседника.
Ермоген тут же перешёл на родную мне речь.
– Я хотел как лучше, Алексий. Думал, тебе будет приятно. Но ты прав, даже стены имеют уши, когда речь заходит о здоровье владык. Как я понял, недавно был гонец?
Наконец-то я сообразил, что спрашивали о здоровье патриарха. Сложив это и вопрос о гонце, можно было сделать вывод, что меня связывают с представителем Никейской Византии. Теперь это стало очевидно. Придётся напустить туман секретности и попробовать сыграть роль, отведённую мне смоленской церковью. В то время в Никее был Герман II. Особо ничем не прославившись, он тихо умрёт через пару лет. Правда, числился за ним один поступок, по отношению к болгарской церкви. Герман признал патриарший сан Иоакима Тырновского, что позволяло рассматривать церковную автокефалию как признак национального государства, а по отношению к Руси подобного сделано не было. Все ожидали, что какую-нибудь преференцию всё же дадут, но никто не знал какую.
– Герман жив и здоров, это всё, что могу сказать.
Посадив Ермогена за стол рассматривать поделку, я сходил в погреб, где лежал заранее припасённый кагор в глиняных бутылях. Доски лестницы ещё не успели просохнуть, скрип, пока спускался, стоял страшный, в результате чего подкрасться к двери и не быть услышанным – просто невозможно. Впрочем, мне это было и не надо, в погребе стоял маленький монитор, работающий от аккумулятора. Камера в кабинете фиксировала всё, на что хватало её разрешительной возможности. Понаблюдать за действиями батюшки в моё отсутствие было весьма любопытно.
Священник ползал на коленках, прощупывая и простукивая доски в полу возле стены, где, возможно, были полости для тайника. Вот гость достал маленький ножичек, ловко спрятанный на руке под рясой, поковырял в углу, где в современных зданиях лежит плинтус, и ничего не найдя, расстроенный уселся на табурет, смахивая пыль с колен, чтобы ничем не выдать себя.
– Вот гад-то! – выпалил в сердцах, зная, что никто не услышит.
