Разговор обрывается. Прежде чем он успевает пожелать ей всего хорошего в Кракове. Прежде чем он успевает спросить, что может знать врач. Что именно Наташа у него делала.
Наташа не выглядела как пациент после пластики, но может быть, ей там кололи ботокс или она прибегала к интимной хирургии.
Придерживая одной рукой руль, он гуглит адрес клиники Ханса Баумана. Снова разворачивается и выезжает из Пальмы. Смотрит на море, которое от прикосновения ветра стало похожим на позолоченный панцирь броненосцев.
«Снапчат».
Они посылали друг другу сообщения с прикрепленными клипами, Эмма, София и Юлия. Маниакально часто. Какая-то вынужденная обязанность, прямо-таки долг отправки сообщений, который находится за пределами понимания его поколения.
Ничего из этого не сохранилось. Ни один из их крошечных клипов со звуком и анимацией не задерживается ни в пикселях, ни в байтах на каком-нибудь сервере в шахте северной Кируны, или на складах в отслужившей казарме города Лулео, или еще где-то.
Но он все равно видит ее внутренним зрением, с кошачьими усами и кроличьими ушами, другими прибамбасами интернета, и он задается вопросом, а как бы она выглядела сейчас, если бы времени удалось вырезать ее из своих темных тайников, светлых уголков.
Клиника пластической хирургии расположена у съезда в Puerto Portals, в здании, где весь первый этаж занят бутиками, напротив частной школы Агора, в сторону парковки и контейнеров для мусора, где в тени школьного двора тусуются подростки в красных школьных формах. Это те, кто ходит на летние курсы, дети, для которых у родителей нет времени.
Тим не колеблется. Открывает стеклянную дверь и входит в вестибюль, чувствует, что жара сделала его раздражительным. Проходит через холл по белым каменным плитам, мимо голубых кожаных диванов и стеклянного стола с рекламными глянцевыми журналами, лежащими аккуратными стопками рядом с буклетами о различных операциях. Липосакция и абдоминопластика, увеличение губ, установка зубных виниров и грудных имплантов с длительным сроком годности, разумеется, гарантированно экологически.
Он наклоняется над стойкой ресепшен к пожилой женщине в белом халате. Она не накрашена, волосы мышиного цвета завязаны хвостом, неприметная, чтобы любая приходящая сюда женщина могла поверить в возможность ее собственной красоты.
– Я хочу поговорить с Хансом Бауманом.
Что-то в его появлении заставляет ее быстро нажать кнопку внутреннего телефона и произнести по громкой связи: «Доктор Бауман, вас ждут на ресепшен».
Через двадцать секунд Бауман входит в комнату в голубом врачебном халате с вышитыми на рукавах оранжевыми розами. Протягивает пачку бумаг регистраторше. Потом поворачивается к Тиму. Осматривает его с ног до головы. Морщит нос.
– Нет такой женщины, которую я бы не мог сделать красивее. Мужчину тоже, между прочим.
Осветленные волосы немецкого хирурга мягко облегают голову. Брови явно выщипаны, загорелая кожа сияет от отшелушивания и кремов, а при произнесении слова «красивее» поднимается верхняя губа, оголяя доведенный до совершенства белый ряд виниров.
– Чем могу помочь? Инъекция ботокса в лоб? Несколько укольчиков вокруг губ совершили бы просто чудо.
У его глаз такой магнетический голубой цвет, будто они собираются соревноваться с морем.
– Может быть, чуть приподнять верхние веки. Бледноватая кожа под глазами. Вот то, что я предлагаю с первого, так сказать, взгляда.
Тим достает свое удостоверение личности от бюро Хайдеггера. Протягивает Бауману, который держит его перед собой, читает с наигранным удивлением и возвращает.
– И что может такой, как ты, хотеть от меня? У меня нет жены, которой я мог бы изменять.
– Наташа Кант, – говорит Тим. – Она вроде была вашей пациенткой.
Ханс Бауман смотрит на дверь приемной. На машины, которые стоят по ту сторону стекла, черный «Мазерати» и бронзовый «БМВ».
– Я не могу и не хочу обсуждать пациента.
– Но ты знаешь, кто это?
– К сожалению, на моих губах лежит печать молчания.
– Ты слышал, что произошло?
Ханс Бауман идет обратно к двери, из которой он вышел, но Тим идет за ним, кладет руку ему на плечо.
Немец останавливается, оборачивается, его голубые глаза превратились в ледышки.
– Мне нечего тебе сказать.
Тим не убирает руку. Сжимает плечо, и это должно быть больно.
– Что она здесь делала? Ты имел с ней какие-то дела вне клиники?
– Ты должен уйти. Позвони в секьюрити, Анита.
– А не в полицию? – спрашивает Тим.
– Что?
– Что-то мне подсказывает, что ты не хочешь звонить в полицию.
– Почему бы мне не хотеть звонить в полицию?
Тим ослабляет хватку.
– Что ты знаешь о Наташе Кант? Где она может быть? Ты знаком с ее любовником Гордоном Шелли?
За их спинами открывается дверь, входят двое секьюрити, одетые в коричнево-желтые униформы фирмы Prosegur, достают дубинки, видя, что происходит.
– Он должен уйти, – говорит Ханс Бауман, а регистраторша встает.
– Бейте его, – кричит она секьюрити, – пока он не ударил Ханса.
Тим поднимает руки.
– Я ухожу, – говорит он. – Спокойно.
Его пропускают. Один из секьюрити поднимает дубинку, наносит удар в качестве предостережения.
