– Не знаю. Но девушки об этом говорили. Что там хорошо платят. Но я никогда не проявляла интереса.
– А кто организует такие праздники?
Матовый свет оранжевой лампы блестит в ее глазах.
– Если бы я знала, Тим, я бы сказала.
Она встает, идет в кухню, копается в каком-то ящике, потом он слышит царапанье ручки о бумагу, очень тихо, еле уловимо.
И вот она вернулась.
Стоит перед ним, ее тело отбрасывает длинную тень на разноцветье каменного пола, тень множится на стены, а с них на потолок.
Она протягивает обрывок бумажки. Осторожно, как прощальный подарок.
– Это номер телефона Соледад. Подруга. Может быть, она что-нибудь знает о таких гулянках. Заплати ей хорошенько, если у нее есть что рассказать тебе.
Деньги Петера Канта лежат, где им положено, в тайнике. Пистолет тоже.
На часах уже за полночь, и он медленно двигается по квартире, переодевается в чистую футболку, трогает записку, смотрит на пустую улицу. Поздно уже звонить этой Соледад? Может быть, она работает допоздна.
Он набирает ее номер, и на пятом сигнале кто-то снимает трубку, но ничего не говорит.
Только треск на линии.
Дыхание только что проснувшегося человека, но все равно легкое.
– Халло, – говорит он. – Это Соледад?
Тишина.
Опять дыхание.
– Я не работаю сегодня вечером, – произносит голос, такой мягкий и хрупкий, что его мог бы сломать легкий порыв ветра.
Он объясняет, что номер ему дала Милена, что он не клиент, а просто хотел задать несколько вопросов, показать несколько снимков, что он готов заплатить ей за потраченное на него время, независимо от того, знает она что-нибудь или нет.
– Милена рассказывала про тебя, – говорит Соледад, и голос звучит увереннее.
– Она говорила обо мне только хорошее, я надеюсь?
– Я из Колумбии, – говорит Соледад. – Не из Аргентины, как Милена.
Что она хочет этим сказать, неясно. Хочет намекнуть, что он должен быть с ней осторожен, не дразнить ее, быть с ней добрым, а не то она натравит на него торговцев кокой или членов какой-нибудь преступной группировки?
– Жди меня через полчаса в подъезде дома 18 на улице Calle Bover, – говорит она. – Я беру сто двадцать евро в час. Минимум часовая оплата. О чем бы ни шла речь.
Он медленно приближается к парадной, чувствует пистолет на пояснице, осматривается, привлекает всю свою интуицию, весь накопленный опыт, чтобы учуять, если что не так. Если его ждет не Соледад, а кто-то другой, если кто-то другой его видит.
Этот адрес – всего в нескольких кварталах от штаб-квартиры Национальной полиции. Петер Кант спит, наверное, в своей камере, усталый, одинокий. А может, он не спит, ему не дают спать шумные наркоманы и мысли.
Где ты, Наташа?
Эта мысль у них общая.
Тим становится у входа и ждет. Смотрит внутрь сквозь двери с замороженным зеленым стеклом. На одной стене висят ряды темных почтовых ящиков, их замочные скважины для маленьких ключиков кажутся глазами пугливых насекомых.
Он отворачивается. Внимательно смотрит в обе стороны. Ждет.
За его спиной раздается постукивание о стекло, за которым видна женщина. Облегающие полные бедра джинсы, светлая футболка, большая грива черных кудрявых волос.
Она открывает дверь. Движение, которое ему кажется знакомым не только потому, что он тысячи раз видел людей, которые так делали. Она машет ему, чтобы он вошел, и вся она оказывается намного крупнее, чем ему казалось по телефону.
– Мы здесь поговорим, – шепчет она и закрывает дверь. На лестничной площадке темно, и она вроде и не собирается включать лампу.
Деньги у него приготовлены, он вытаскивает купюры из кармана, протягивает ей, слабо различает ее лицо в тех немногих лучах света, которым удалось сюда пробраться от уличного фонаря, ее глаза как бы разделяются пополам тенью от поперечины в стекле входной двери.
Она берет деньги.
Пересчитывает.
– Что ты хочешь знать? – спрашивает она.
Он показывает ей фотографии с гулянки. Рассказывает об Эмме, о куртке, и кажется, что розовая ткань тянется с экрана, наполняет весь вестибюль, где они стоят, и становится цветом глаз Соледад.
– Ты там была, на этом празднике?
Она качает головой.
– Я не узнаю этот дом.
Какой-то мужчина идет по тротуару, и рука Тима инстинктивно тянется к пистолету. Мужчина видит их, но продолжает свой путь, и Тим успокаивается.
Соледад проводит руками по своим кудрям, наклоняет голову назад, и он понимает, что видел ее раньше, что она была на открытии пляжного клуба в El Arenal, была одной из тех, кого он видел в танцзале перед уходом.
Он показывает ей фото Гордона Шелли.
– Ты его узнаешь?
Она отрицательно качает головой.
Он показывает ей фото Эммы, на той карточке, которую он обычно всем раздает.
– Ее я видела только в газете. Больше нигде, если ты именно это хотел спросить.
– Ты уверена?
– На сто процентов.
Она сделала шаг назад, и ее лицо совершенно скрылось в темноте. Она даже не маска, а только голос.
– Милена сказала, что ты была на других праздниках. Разнузданных гулянках.
– На таких тусовках, как на твоих фотографиях, обычно все движутся по кругу, общаются друг с другом, – шепчет Соледад. – Те, другие, больше похожи на сходки.
