Тим садится. Футболка со Стокгольмом на груди, синем на белом фоне, слишком короткая и задирается на живот, он тянет ее вниз.
– Я прошу прощения, – говорит Салгадо, – если ребята были грубоваты, когда пришли за тобой. С ними такое иногда бывает.
– Ничего страшного.
– Хороший толчок дало это открытие в El Arenal, не правда ли?
– Наверняка успех продлится все лето.
На письменном столе стоит фотография семьи Салгадо. Красивая рыжеволосая женщина, два мальчика в зеленой и желтой школьных формах, примерно двенадцати и четырнадцати лет.
Салгадо осторожно проводит рукой по волосам.
– Почему ты посетил Канта в КПЗ? – спрашивает он. – Что он тебе сказал?
Что знает Салгадо?
Все.
Ничего.
– Мы встречались по делу. Он был клиентом той фирмы, где я работаю. Heidegger Private Investigators.
– По какому делу?
Тим игнорирует вопрос и задает встречный: «Вы нашли жену Петера Канта? Наташу?
– Ты думаешь, мы тут бы сидели в таком случае?
– Откуда мне знать? – спрашивает Тим. – Как я могу знать что-то о ходе расследования?
– Ты ведешь собственное расследование? Как в случае своей дочери?
– Детективное бюро Хайдеггера не занимается расследованием убийств.
Тим чувствует, что снотворное по-прежнему действует, что все происходящее доходит до него как сквозь дымку, как будто этот допрос – просто неудачный прием, где пьют коктейли. Ветерок обдувает пальмы на парковке, слышен шелест листьев, а глаза Салгадо по-прежнему лишены всякого выражения, его тонкие губы лилового цвета.
– Мы недавно получили задание от Петера Канта, и мы могли констатировать, что его жена Наташа изменяла ему с Гордоном Шелли. Тебе уже все это, разумеется, известно.
Салгадо кивает.
– А чего хотел Кант?
– Хотел знать, что я могу сказать о его ситуации.
– И больше ничего?
– Я сказал, что ему нужен хороший адвокат. Что я ничего не могу сделать. Как я уже сказал, мы не занимаемся убийствами. Что этим занимаетесь вы, Национальная полиция.
Тим думает, что именно теперь Салгадо должен бы начать задавать вопросы о задании от Канта, но он ничего не спрашивает, а вместо этого наклоняется вперед через стол.
– Петер Кант повесился сегодня ночью в своей камере. Если он был твоим другом, то я приношу соболезнования.
Броситься под поезд метро.
Выписать самой себе лекарство, заказать номер в отеле, написать записку на двери в ванную, адресованную уборщице:
Ребекка забавлялась мыслями о самоубийстве. Держала эту мысль, как тлеющий уголек в ладонях. Ведь даже если она не перестает надеяться, что Эмма ждет ее где-то, рассудок говорит ей, что она умерла, что ее больше нет, что все рассыпалось на мелкие кусочки, никто и никогда не вернется, Тим больше никогда не позвонит в дверь.
Все превратится в черноту.
Это все-таки лучше, чем то, что есть сейчас.
Она может где-нибудь достать ружье. Она точно знает, куда именно надо приставить дуло к горлу, чтобы мозг разлетелся на части всего лишь через микросекунды после нажатия пальца на курок.
Когда ей было шестнадцать, тот же возраст, в котором остановилось время Эммы, она часто думала о самоубийстве, как и все люди в подростковом возрасте. Что бы говорили, думали и чувствовали другие люди, если бы ее не стало? Кто пришел бы на ее похороны? Были бы они одеты в черное? Она представляла себе переполненную часовню, слезы, текущие по щекам присутствующих, будто бы они соревновались с дождем, падающим на огромные витражи.
Иногда она думала покончить с собой, как это сделал один парень из ее класса, – повесился в гараже и оставил короткую записку:
Если бы я покончила с собой тогда, размышляет она, ставя пакет с молоком в корзинку магазина «Ика», то не было бы никакой Эммы, и у меня не было бы всех этих чувств. Я бы этого избежала. А теперь я поймана в ловушку. Потому что, когда ты вернешься, Эмма, то я должна быть здесь. Ты не должна услышать, что твоя мама выписала самой себе таблетки, выпила несколько упаковок, налила в ванну теплой воды и утонула после судорог и остановки сердца. Ты не должна узнать о таком. Я вынуждена ждать здесь, в моей тоске по тебе. Я не живая, как другие, но и не мертвая. А если бы я выпила таблетки и, вопреки рассудку, очнулась на том свете и не нашла бы тебя там, а обнаружила, что ты здесь, среди живых, то мне было бы еще хуже, чем сейчас. Нет ни грамма утешения в этой мысли. Она не дает отдыха даже на миг.
Маленькая девочка выбегает со стороны холодильников, бирюзовая юбка, с принцессой на груди, и ей кажется на секунду, что это Эмма рождается из упаковок с замороженными котлетами, горошком и другими овощами. Ребекка думает: ты есть у меня, Эмма, ты была, есть и будешь у меня.
Горошек есть горошек.
Мороженая треска все равно треска.
Смерть окончательна.
Жизнь, увы, не такая, не окончательная.
А что бы я написала в записке, если бы решилась на самоубийство? Наверняка что-нибудь драматическое, чересчур длинное, эгоистическое, детское.
Она кладет в корзину пакет макарон.
Варить восемь минут.
