И тотчас же по всему королевскому лагерю и городу разнеслась весть о скором конце осады. И сразу под стенами крепости сама собой появилась и зашумела толкучка. Меняли и продавали всё: серебряные и золотые колечки, медные и кожаные поделки, соль, толокно, порты и сапоги… В толпе мелькали железные шлемы жолнеров, русские кафтаны, суконные жупаны пахоликов, польские и татарские шапки, сермяги, женские телогреи и кокошники…
Яков и Васька подъехали к толкучке и спешились. И тут же из толпы вынырнул Матвейка. Яков обнял и прижал его к себе. Матвейка, какой-то усохший и маленький, уткнулся ему головой под мышку и всхлипнул. Затем, смешавшись, он отстранился, и на Якова глянули большие тёмные глаза на скуластом лице с жиденькой бородкой. Взгляд был глубоким, страдающим.
– Я пойду похожу, – растерянно пробормотал Васька, взволнованный их встречей.
– Да, да, иди! – машинально бросил Яков.
– Отойдём в сторонку, – тонким голоском пропищал Матвейка, утирая рукавом сермяги слёзы.
Они отошли от толкучки и сели на брёвна какого-то сгоревшего амбара, на краю крепостного рва.
– Ты почему один? – спросил Яков брата. – Где Матрёна-то?!
– Нет её, братка… – ответил Матвейка.
Он снова всхлипнул, совсем как в детстве, когда они, бывало, дрались и ему здорово перепадало от Якова.
– А мама?! – вырвалось у Якова, и он с надеждой заглянул ему в лицо.
– Одни мы с тобой, Яков… Одни! – снова зашмыгал носом Матвейка. – По лету мор прошёл, они и заскорбели от заразы утробной. И братки наши: Васька и Фёдор с Иваном тоже. И сестрёнки – Агафья да Марья… Соли-то и по сей день нет. Люди всю траву поели…
Яков обнял его за плечи и прижал к себе. На глазах у него навернулись слёзы, и почему-то вспомнилось, как однажды, получив годовой оклад, он разорился на сафьяновые сапожки жене. Сколько блеска, радости было тогда в глазах у неё и игры милых ямочек на щеках.
– Впору княгине! – зарделась от смущения Матрёна…
Больше он ничего не покупал ей: пошли дети, и всё пришлось отставить. По лавкам ходили не часто, если ходили, то совсем за иным. Что бы сейчас ни дал он, чем бы ни заплатил, лишь бы снова увидеть её и пройтись по тем, уже давно сгоревшим базарам. К горлу подкатил комок, и он тихонько расплакался, как и Матвейка…
– Матрёна-то без припасу села, – прервал его мысли Матвейка. – Кто так делает? Ведь никто и не даст, коли самим жрать нечего.
– Теперь полегче станет, – успокаивая брата, погладил Яков его по голове, тоже шмыгая носом. – Крепость за королевича сдадут…
– Скорей бы! – с надрывом воскликнул тот. – Осада наскучила – моченьки нет!.. Я на прясле [55]стоял, подле башни круглой, от Молоховских ворот другая! Так каждую ночь со стен скидывались! Почто я не ушёл!
– Поручников побили бы.
– Да не-е! Тут на дню по сотне мрут, покойников считать некому!..
Солнце коснулось краешка леса и стало медленно погружаться за горизонт.
Яков, озябнув, вскинул плечами. На душе у него было пусто и холодно. Он бездумно уставился на бойко торгующихся людей, которые ещё вчера убивали друг друга. Все почему-то смеялись и о чём-то громко перепирались.
– Дядьки Игната братаны живы, а девки померли, – тихо сказал Матвейка, обхватил руками живот так, будто у него внутри что-то болело, и стал покачиваться взад-вперёд.
– У тебя хворь, что ли? – участливо спросил Яков его.
– Ничего, теперь оживём, – улыбнулся Матвейка одними глазами, в которых сквозила мука от слабого, но верно съедающего недуга.
Яков торопливо сунул ему в руки мешочек соли и походную сумку с толокном.
– На, возьми! Я завтра ещё принесу. Из моих запасов. Нам король добрый корм положил, – соврал он. – Бери, бери! – закричал он на брата, заметив, что тот колеблется.
– Однако я пойду до дому, – сказал Матвейка и встал с чурбака. – Ослаб, припасы бы донести, – благодарно улыбнулся он ему.
От этой улыбки у Якова защемило сердце и появилась зависть к нему из-за того, что он ещё не так давно видел дорогих и близких ему людей. И лицом, и характером Матвейка вышел в мать. Рядом с ней он и прожил всю свою жизнь, так никуда ни разу не уехал. Был при ней и в её последний час. Он же проводил на кладбище Матрёну и двух его сыновей и дочку, ещё крохотных, которые поумирали-то, почитай, в один день.
У крепостных ворот Яков на прощание ещё раз обнял брата.
Матвейка утёр слёзы, отвернулся и пошёл, по-стариковски сутулясь и волоча ноги. У ворот он обернулся, махнул ему рукой и скрылся за бревенчатым срубом.
Таким Яков и запомнил его, глядя вслед ему сухими, полными горечи глазами.
На следующий день по польскому лагерю разнеслась весть, что король послал Шеину присягу, поставив своё имя впереди имени своего сына Владислава и потребовал сдать крепость. В ответ на это Шеин закрыл Днепровские ворота, и в Смоленске снова сели в осаду.
Молчанов и Соловецкий подъехали было к стенам крепости, стали уговаривать осадчиков принять условия короля. Однако их усилия были напрасны: Шеин больше не верил им.
И снова под Смоленском пошли тягучие бездеятельные дни.
