Валуев снял засаду, ушёл в свой стан и только там узнал, что произошло, и стало ясно поведение донских казаков. Когда разъезды донесли Матюшке, что полки Жолкевского вышли к Серпуховской дороге, тот сразу же увёл войско в укреплённый стан под Коломенским. Вслед за ним ушли из-под города и полки Сапеги.
Этим выходом под стены Москвы Матюшка прервал переговоры. Их отложили на два дня. Затем этот срок перенесли ещё на два дня, а потом ещё на два. Через неделю после начала переговоров из лагеря Жолкевского вышел Заруцкий с донскими казаками и двинулся в сторону Москвы. Не доходя московских застав, он повернул и ушёл под Коломенское, к своему «царику».
В его лагере Заруцкий появился со своими донскими казаками.
О желании атамана перейти на его сторону Матюшке донесли тут же, как только Заруцкий послал тайно своего человека к Бурбе. Тот же всё время был при царице, служил всё так же верно ей.
– Ну что там, при короле-то, не остался? – язвительным вопросом встретил он Заруцкого, когда тот вошёл к нему в шатёр.
И как ни скрывал он, а всё же в его голосе прозвучала ревность. Ему не давала покоя зависть, что все бегут от него туда, к королю. Вот хотя бы тот же Ураз-Мухаммед, и тот подался туда же. А он ли не привечал его? И там тот был допущен к руке короля, и Урусов с ним же. А что уж говорить о Салтыкове. Или Молчанов Мишка, негодяй, сам напросился туда же, поехал от Филарета…
Лицо донского атамана обветрило и загорело. За полгода, как его не видел Матюшка, он не то постарел, не то повзрослел, стал ещё более сухим и мужественным. И это мужество прибавило ему ещё больше красоты.
– Скучно там, государь, – зевнув, ответил Заруцкий. – Под крепостью встали и стоят.
– А ты что, пришёл за него радеть? – иронически спросил Матюшка Шаховского, который притащился вместе с атаманом. – Князь Григорий, без тебя разберёмся! Не так ли, мой боярин? – спросил он Заруцкого.
И сколько было желчи в этом слове – «мой боярин»…
– Надолго ли? Может, как Салтыков, на полгода!
– Мне с Салтыковым не по пути, – ответил Заруцкий и навалился спиной, по-своему всё так же вольно, на какой-то короб с царским барахлом.
Уже и Пахомки нет давно, а кто-то другой таскает этот царский хлам в походах за царём; должно быть, князь Семён…
– И то хорошо, хоть это понял! – засмеялся Матюшка, с удовольствием скаля зубы и разглядывая своего атамана; он прощал ему многое, простил и этот перелёт к королю.
Он приказал каморнику найти князя Семёна, а когда тот появился, велел подать водку.
– Блудный сын вернулся! – стал язвить он, явно паясничая. – Надо угостить с дорожки-то королевской! Там ведь его не очень-то привечали!..
Откуда он знал про то, как относились к нему под Смоленском, Заруцкий так никогда и не узнал. Он только догадывался, что это всё шло через Марину, от её тайных доверенных, в том числе и в войске короля под Смоленском.
– Не остановишь – призовут! – лаконично заключил Заруцкий, когда зашёл разговор о призвании на российский престол королевича Владислава.
И Матюшку покоробило это. Не хотел он слышать такой прямоты от атамана. У него были свои замыслы, как пресечь всё это дело того же гетмана.
Эта же измена Заруцкого насторожила Жолкевского. И переговоры снова перенесли на неделю. Успокоился он только тогда, когда выяснил через своих агентов настроение в московском войске, у Валуева и в других примкнувших к нему полках.
Наконец, на другой день после Успения, шестнадцатого августа, договор подписали.
Мстиславский с боярами целовали крест новому государю всея Руси. Жолкевский с полковниками поклялись на кресте, что король Сигизмунд даст своего сына, королевича Владислава, на Московское царство. Поклялся он также, что королевич примет православие, прежде чем въедет в столицу. Этой же клятвой он обязался исполнять остальные статьи договора.
В Москве по церквам и соборам началось массовое приведение населения к присяге новому московскому государю. Из приказов полетели по всем городам крестные грамоты с наказом воеводам привести всё население под высокую руку королевича.
Под Москвой же установилось затишье. самозванец, Жолкевский и войско Боярской думы стояли по станам, будто что-то ожидали и в то же время настороженно следили друг за другом.
И так закончился август 1610 года от Рождества Христова.
Начало сентября выдалось по-летнему тёплым, солнечным. До настоящей осени и холодов было ещё далеко.
На подступах к Смоленску по Московской дороге двигался небольшой отряд русских служилых. До города оставалось вёрст десять. И туда уже были отправлены гонцы с вестью, что к королю идут посланцы от Боярской думы.
Яков Тухачевский скакал на коне в числе двух десятков боярских детей. Они были приставлены к окольничему Михаилу Молчанову и думному дьяку Степану Соловецкому, посланцам Боярской думы. Рядом с ним на коне покачивался его приятель Васька Бестужев. Тот сам напросился в эту поездку, когда узнал у Якова, что он собирается под Смоленск.
– Хорошо-то как, а! Ты что такой хмурый? До дома ведь недалеко! – сказал он Якову.
