– Может, еще выпьем по чуть-чуть, а то на душе муторно. У вас с Мишей все будет хорошо. Поля уже выехала на вашу свадьбу. Завтра поедем встречать, тащит вам в подарок самовар настоящий, старинный. Говорит, пусть в вашей семье сохранится. Детей у нее больше не было, оставлять некому. Оля, может, тебе все это не интересно, так ты скажи, не стесняйся.
Я привстала, подошла к Сонечке, обняла за плечи. Мы чокнулись.
– Ну что, оттаяла немного, прости уж моего оболтуса, арпеуса, как его Иван Антонович называл, это Мишин дед, генерал, Розы Ильиничны муж. Не обращай внимания на ее болтовню. Тяжелая контузия с Гражданской войны сказывается. Женщина она заслуженная, еще до революции в партию вступила. Внучка ругает, а сама втихаря любит, а Гришу моего так они просто обожали. Горевали, что служит далеко от Москвы. Могли после финской перевести поближе, а может, и в саму Москву, похлопотали бы – перевели, все-таки он замнаркома был, но Гриша сам наотрез отказался. Вернулся во Владимир-Волынский, это на самой западной границе, откуда в финскую его саперную роту послали. Вот и я там оказалась со своим Мишенькой.
Грише перед отъездом дали отпуск, и какими же счастливыми они были, эти три недели. Он встречался со своими заводскими друзьями, с которыми работал до призыва в армию, даже в родную школу заглянул, но были каникулы. Бабушка приобрела для них билеты чуть ли не во все московские театры. После спектаклей они долго гуляли по Гришиной Москве, до глубокой ночи засиживались на лавочке или на Патриарших, или на Чистых прудах и целовались, как новобрачные. Еще очень нравился Сонечке Парк культуры в Сокольниках. Там можно было досыта натанцеваться. За сыночка Мишеньку были спокойны. Иван Антонович, возвращаясь с работы, от мальчугана буквально не отходил, души не чаял в нем, накупил целую гору игрушек и даже детский велосипед, возился с ним на полу, играя сам, как ребенок. Сказочное время. Как не хочется уезжать, но Родина зовет. Дан приказ ему на Запад, и ей, Сонечке, в ту же сторону.
Знать бы, что скоро начнется другая война, куда более жестокая, и Владимир-Волынский, как и Брест, окажется под огнем в первые же ее часы. А пока прибывшие сюда на службу офицеры обживались со своими семьями на новом месте.
– В наш дом заселился и лейтенант-артиллерист Василий Петров. Вот заводила был, душа человек. Ты, наверное, слышала о нем. В войну обе руки потерял, но воевать продолжал, дважды Героем стал. С саперами он быстро сдружился, гуляли одной компанией. Дни рождения или праздники – все, кто на месте, за одним столом на лужайке за детской площадкой. Я так радовалась каждому приезду мужа. Он же урывками бывал дома, часами стоял у кроватки, не в силах оторваться от нашего щекастого карапуза. Сердце мое сжималось, наблюдая, как нежно прижимал Мишеньку к своей груди.
– Соня, не представляешь, сколько дел, только бы успеть, – объяснял Гриша свое частое отсутствие.
– Что успеть? – удивлялась я.
– Границу в порядок привести, мы ж голые, как на ладони.
Она внимательно всматривалась в его обожженное солнцем лицо, подмороженные суровыми северными морозами ноги и руки, на шрам, аккуратно заштопанный на спине. А это постанывание мужа ночами, прерывистый сон. Слава богу, все это позади, эта проклятая Финляндия, думала она, но, оказывается, ошибалась. Гриши целыми сутками не было дома. А если забегал, то весь такой издерганный, нервный, злой. Один раз Сонечка подошла сзади, не удержалась, захотелось обнять, прижаться к его спине, широким плечам, этой сильной мужской шее.
– От моего прикосновения он так дернулся, что пролил на себя тарелку супа с любимыми клецками, я специально готовила этот суп для него и еще блинчики с мясом. Знаешь, меня всю словно ударило током, я заплакала. Он сам не ожидал: «Прости, родная, я тебя напугал. Соня, нервы ни к черту. Это в пехоте у раненого есть шанс выстрелить, а у нас нет, ошибся – в лучшем случае похоронят с почестями. Мне рано, нам с тобой еще Мишеньку вытягивать».
Было уже за полночь, но спать расхотелось, сон как-то само собой улетучился. Рубиновые звезды все так же ярко светили над всем пространством Кремля. Я стояла у окна и не могла оторваться, хотя, казалось, в прошлые приезды уж вдоволь нагляделась. Но как от такой редкостной красоты увести глаза. Мишина мама плакала, у меня самой уже дрожала челюсть и от своих переживаний, и от этих признаний. Сонечка налила в фужеры «Боржоми», протянула мне, я жадно выпила, в горле от всего услышанного пересохло.
– Оля, посмотри, как там он, не очухался? Не буди, если спит, очухается, прощение будет просить. Засранец, так нализаться.
В голосе ее, однако, уже не чувствовалось злых ноток. Я заглянула в комнату. Мой жених лишь перевернулся на другой бок и расстегнул ворот рубашки. Уже прогресс. Я вернулась на кухню, хотелось послушать, что же дальше с певуньей Полей и ее мужем Борисом Солдатовым произошло.
