Сонечка сердцем чувствовала, что Гриша что-то знает, но молчит. Она хорошо помнит, как побледнело Гришино лицо, когда в гости к ним приехал ее отец и в подробностях стал рассказывать о своей любимице. Умолял, чтобы Гриша как-то вмешался. Но что Гриша мог сделать. Они вышли на улицу, а когда вернулись, больше ни словом об этом не обмолвились.
Сонечке муж строго-настрого запретил говорить об этом, а московских родственников вообще нигде не упоминать.
– Я не понимала, почему, что случилось? Молчит, только кулаки крепко сжимает и крупные желваки по лицу бегают. Однажды ночью он все-таки не выдержал, прижался ко мне и на ухо шепнул: арестовали Ивана Антоновича. Если со мной что случится, руки в ноги, сынулю в охапку – и срочно тикать.
– Ты знаешь, Оля, я и сейчас хорошо помню начало войны, – Сонечка похлопывала себя по обоим коленам, делала так всегда, когда нервничала. – Мишенька что-то долго в ту ночь не засыпал, может, чересчур возбужден был, напрыгался на детской площадке. Наконец уснул, а в четыре утра как у нас забабахало. Я-то думала – гроза, ну или учения какие-нибудь, а Гриша: Соня – это война. Представляешь, речка, мы с этой стороны, а немцы на другом берегу. Километра между нами не будет. Переплыть ничего не стоит. Гриша мгновенно оделся, приказал и мне быстрее собраться, чмокнул в щечку на бегу и сиганул прямо в открытое окно. Его последние слова: Соня, береги сына. Этот соленый поцелуй, плач маленького Мишеньки и муж, выскочивший в открытое окно, – вот и все от той моей прежней счастливой жизни.
– Что все? А как вы из этого пекла выбрались, и Полина судьба как сложилась?
– В самом страшном сне не может такое присниться, как мы эвакуировалась. Запихали нас в два эшелона, один под обстрел попал, полностью разбомбили, так что нам еще повезло. Добрались до Сталинграда, оттуда нас перебросили в Сальск, Мишенька по дороге заболел дифтерией в тяжелой форме. Еле выходила. Потом мы оказались в Грузии, в Сагареджо. В Москву вернулись не скоро, спустя почти три года, раньше никак – фронт. Сына я спасла, а Гриша под конец войны не уберегся. Сапер, Оля, ошибается один раз. Но тебе это не грозит, поверь материнскому чутью, ты не ошибешься.
– А с Иваном Антоновичем что стало?
– Сталин спохватился, война, а где Ванников, нарком вооружения, он в соседней квартире, вот через эту стенку жил, где его замы? Делался, наверное, будто не знал, что их всех заграбастали. Выпустили, велели говорить, что на курорте были. Тот еще курорт, отбили на Лубянке все ноги. Даже до шестидесяти лет не дожил Иван Антонович. А какой здоровяк был, крепыш, настоящий волжский мужик. Сходим с тобой на Новодевичье, там памятник ему. Когда хоронили, машин скопилось от Маяковки по Садовому до Зубовской площади. Очень уважаемый был человек.
Уже светало. Я автоматически взглянула на часы и вздрогнула: было ровно четыре…
Полю, Полину Александровну мы поехали встречать вместе с Сонечкой. На тот же злополучный Киевский вокзал. Приехали рано, и в ожидании поезда я прилично промерзла, хорошо еще, что под пальто поддела две шерстяные кофты. Привыкай, дорогая невеста, к московскому климату. Мне уже не терпелось увидеть, какая она, Сонечкина сестра. Миша говорил, что они с Полей не очень похожи, вот с Зиной как две капли воды, а Поля на брата больше смахивает. Сонечка заметила ее и начала стучать по стеклу. Из вагона она выходила последней, толкая перед собой увесистую сумку. Я подхватила ее, поставила на землю, потом помогла спуститься, одновременно внимательно разглядывала. Ну что сказать? Греческие черты лица, гладко зачесанные назад волосы, тронутые сединой. И полнота, которая ничуть не портила ее, наоборот, подчеркивала женственность. Обняла сестру, потом меня поцеловала и как-то сразу расположила к себе.
– Это Оля? Ух ты, какую красотку Мишка отхватил. В Одессе все такие водятся? Оля, я тоже была стройной, как ты. Не веришь? Фотографию покажу. Мы с моим Борисом в нашем Доме офицеров в вальсе на бис кружим. Мне семнадцать, ему двадцать, а через год родители благословили нас. Кто знал, что так все обернется…
Слезы хлынули из ее глубоко посаженных глаз. Платформа уже почти опустела, а мы продолжали стоять.
– Соня, Оля, мы что, ночевать здесь собрались, идемте уже, холодно, – с плеч ее свисал большой белый шерстяной платок, она накинула его на голову. – Сейчас штруделя моего попробуете. Вчера два противня спекла, вишневый и с яблоками. Боре полчугунка оставила, остальное сюда.
– А чего ты его не взяла? – спросила Сонечка.
– Хотела, и он очень хотел поехать. Попросили соседку присмотреть за живностью, у нас же куры, кролики, хозяйство, еще собака. Она сначала согласилась, а потом, зараза, отказалась, пришлось Солдатову остаться.
– Мы дома тоже любим штрудель, – встряла я в разговор, – бабушка часто печет, больше с абрикосой, много орехов кладет, они тогда вкуснее. Мои приедут, должны привезти.
– Вот и сравним, у кого вкуснее, – улыбнулась Поля.
– И из Киева везут, мама Майкиного мужа постаралась. Майя – это дочь нашего братца, они тоже едут, – порадовала Сонечка.
