За прилавком стоит парень в матерчатом фартуке и шапочке белого цвета. И перед и за ним, на полках расставлено множество стеклянных колпаков, под которыми ждут своих покупателей настоящие булки… Настоящие, как в детстве! Правда, даже тогда, действительно вкусный хлеб я ел не так часто. Например, когда отец расщедривался и покупал какой-нибудь каравай в частной пекарне. Тогда это ещё мог себе позволить человек со средним достатком. Или же, когда получалось купить свежеиспеченный, ещё горячий заводской хлеб. Он тоже был вкусным, правда, только пока не остывал. После он становился пресным и заметно грубел. А то, что таилось под стеклянными сферическими крышками, выглядело так, будто продавец только-только, прямо на прилавке, замесил тесто и, где-нибудь в подсобке испёк всё это великолепие.
Парень уловил наши взгляды и решил ещё больше раздуть огонь нашего гастрономического интереса. Он приподнимает одну из крышек и даёт запаху выйти наружу. Первые нотки мучного буквально физически потянули к их источнику. Причём, не только меня, но и Сергея, несмотря на то, что он явно лучше знаком с местным ассортиментом и привычен к его завлекающим флюидам. Я подхожу почти вплотную к прилавку, но мужская рука неласково шлепает меня по пузу, призывая остановится. Босс всё-таки сумел прийти в себя, в отличии от меня. Мой желудок, вкупе с обонятельными рецепторами, перекрыли дорогу моему разуму, устроив сидячую забастовку прямо на его пути в моё открытое и беззащитное сознание.
Господи, как же долго мы жрём дерьмо, что даже свежий хлеб, приготовленный простым недоучкой-пекарем, без всякой магии и использования современных технологий, может полностью парализовать своим великолепием простоты и аутентичности. Всё познаётся в сравнении… Но нас уже давно лишили возможности сравнивать. Данная привилегия осталась лишь избранным. Это началось в девяностых годах прошлого века и, наверное, не закончится уже никогда, а лишь будет набирать ход. Те, кто рождены жрать дерьмо — не должны вкушать ничего другого. А те, кто рождён для другого — никогда не осквернят себя даже запахом непристойности. Это именно тот постулат, который вбивают людям в голову с самого начала этого скотского двадцать первого века.
Сергей тянет за рукав, и мы снова продираемся сквозь толпу, возбужденную от прелести и пестроты разнообразия, от всего того, чего общество лишило тех, кто составляет большую его часть. Мы проходим ещё три квартиры, а я не перестаю крутить головой, стараясь ухватить взглядом как можно больше красок, которых так мало в моей повседневной жизни. Наконец, Сергей останавливается, и я едва не врезаюсь в его спину. Он заворачивает влево, входя в небольшую продолговатую комнатку. По её стенам тянутся стеллажи с различного рода безделицей, с придыханием предающей привет из прошлого, ещё не затянутого такими густыми свинцовыми облаками. Пепельницы, старые керосиновые зажигалки, светильники, работающие на том же топливе, статуэтки, брелоки, магниты с изображением мест, которые в момент запечатления на фото, ещё не тронула суровая тоска современности — Париж, Лондон, Рим, Стамбул, Москва…
Я не успеваю рассмотреть всё, да это и вряд ли возможно. Вещиц так много… Ими заставлены все длинные, во всю стену, полки. По пять на каждой. И ещё три за спиной парня-продавца — темноволосого парня с претендующей на аккуратность слегка распушившейся бородкой. Он внимательно смотрит на нас, даже не пытаясь скрыть подозрительности. Но он не боится. Скорее интересуется — что это за «фрукты» выросли на его угодьях.
— Интересуетесь? — наконец спрашивает парень.
— Немного, — неопределённо отвечает Сергей.
— Немного — лучше, чем ничего, — не сводя с нас глаз и стараясь говорить максимально отстранённо, поддержал продавец ничего не значащий разговор, ничего не значащей фразой.
— Вы — Макс? — мой товарищ, наконец, переходит к делу.
— Смотря, кто спрашивает?
— Я спрашиваю, — не менее строго рапортует Сергей.
— Мы человека ищем, — наконец вмешиваюсь в разговор и я.
— Да? А я думал — подсвечник или книжонку какую… Людей у меня здесь нет.
— Но ведь информация-то есть?! — то ли вопросительно, то ли утвердительно, но очень вкрадчиво обозначает наш интерес Серёга.
— Ну, опять же, возвращаемся к вопросу — «кто спрашивает?»
Продавец скрещивает на груди руки и усаживается в старое плетёное кресло. Кажется, он не чувствует угрозы и остаётся уверен в себе. Он не видит в нас опасности и вполне может послать нас к чёртовой матери, однако не опускается до этого. А может, ему просто интересно?
— Мы очень вас просим, — снова заговариваю я, — мы ищем одного человека, — протягиваю ему старую фотокарточку, — это мой отец. Зовут его Александр Скуднов. Он может быть где-то здесь, — однако, почему-то, моя уверенность сама по себе начинает таять, — правда, может и не быть… Но всё же.
— Нам сказали — вы всё здесь знаете. Если вдруг вы его увидите или кто-то увидит — пусть скажет, что его сын ищет, — подхватывает Сергей.
— Это я, — бью себя в грудь кулаком, — понимаете?
