— Нормально, — упрямится Лиза. — Лето, почти…
Наблюдая за лёгкой полемикой, устало укладываюсь поближе к костру, сворачиваясь калачиком. «Спокойной ночи», — бормочу, закрывая глаза и, почти сразу, проваливаюсь в сон.
Я снова маленький. Снова это чувство, такой искренней и чистой, беззаботности. Такое мягкое и слегка щекочущее нутро, простое и, в то же время, неописуемо многогранное… Такое однозначное счастье.
Я бегу по возведённым стенам недостроенного дома, смеюсь. Мы играем. С кем — даже не знаю. А важно ли это, если есть оно, счастье? Мне так весело. Так свободно дышится. Я взбираюсь на плиту перекрытия, ложусь на живот и заглядываю на первый этаж — никого. Меня не видно, но я решаю спрятаться там, где меня ещё сложнее будет найти. Стены второго этажа выведены на уровень третьего, только перекрытия не проброшены. Кладка по краям выщерблена временем. Как раз достаточно для того, чтобы цепкие детские пальцы нашли опору.
Взбираюсь на самый верх. Стена толщиной в два с половиной кирпича — вполне хватает для того, чтобы скрыть тонкое детское тело от обзора снизу. Ложусь на спину. По-доброму ухмыляюсь. Меня не видно! Снизу посмотрят — пусто. А я здесь! Никто меня не найдёт — я уже победитель! Чуть отодвигаюсь от внутреннего края, чтобы полностью включить свой детский режим невидимки. Ещё чуть-чуть, ещё… Не понимаю, что происходит. Левая лопатка проваливается вниз и я, с ужасом, понимаю, что падаю. Успеваю уцепиться рукой за край. Сначала одной, потом второй. Поражаюсь — какие же цепкие детские руки. Сил хватает, чтобы держать тщедушное тело. Подтягиваюсь, закидываю на плоскость правое предплечье, но тут пальцы левой руки соскальзывают — от кирпича, в который они впились, отламывается край. Я теряю хрупкое равновесие и меня, снова, тянет вниз. В истерике скребу крошащийся рукотворный камень.
Тут справа на стену, тем же путём, что и я, взбирается мужчина. Лицо его сокрыто капюшоном толстовки. Он на полусогнутых ногах подбегает ко мне и протягивает руку, она вся в язвах и коросте. К горлу подступает комок, а внизу живота холодеет. Я ещё яростнее начинаю скрести кирпич, но это не приносит ничего, кроме стёртых в кровь пальцев. В отчаянии я заглядываю в капюшон и вижу своё лицо. Вижу себя, только взрослого, такого как сейчас. Лишь лицо другое, страшное — побитое кожными хворями и с отпечатками невзгод и лишений, выпавших на век, того, другого меня.
Подавив рвотный позыв, хватаюсь за отвратительную руку и оказываюсь на стене, спасённый. Слёзы застилают мои глаза. Я смахиваю их и понимаю, что один, а мой спаситель куда-то исчез. Сажусь на кирпич и закрываю лицо руками. Я плачу сильно и горько. Не оттого, что едва не погиб, а от стыда. Меня сжигает изнутри потому, что я не пожелал принять помощь от того, кого я посчитал хуже себя самого. Мне стыдно, и я ненавижу этого маленького эгоистичного мальчика. Я ненавижу себя. Я сижу роняю слёзы на худенькие острые коленки, роняю слёзы и взрослею…
Будильник я не заводил, шума способного меня разбудить тоже не было, никто не вырывал меня из сна насильно. Я сам, добровольно, открываю глаза, но продолжаю лежать неподвижно. Грязный пол и мою голову разделяет занемевшее плечо. Я сильно отлежал его, рука не чувствуется. Я вижу как в уголке, прижавшись к стене и деревянной перегородке, разделяющий секции барака, свернулись в клубочек Суворины. Лиза укрылась сама и, насколько это было возможно, укутала младшего сына своей вязаной кофтой, а сверху, поверх неё, их грела куртка моего отца. Видимо, он накинул её уже после того, как Лиза и Димитар заснули. Здесь же, положив голову матери на колени, прямо на полу растянулся Лёша. Он не был ни чем не укрывался, но не ёжился и, казалось, чувствовал себя вполне комфортно, по крайней мере, в плане температурного режима.
Чуть скосив глаза вправо, я увидел ноги Сергея, всю остальную часть тела скрыла от моего взгляда бочка, служившая источником тепла. Мой товарищ тоже, изначально, как и Суворины, предпочёл ночевать подальше от греющихся аборигенов, но, по всей видимости, ночью переполз поближе. Холод победил брезгливость. Надо сказать, несмотря на то, что лето вступает в свои календарные права уже послезавтра, по ночам ещё довольно холодно. Я почувствовал это даже во сне, а потому тоже ночью перекатился поближе к бочке. Вообще, наконец, поднявшись и окинув взглядом нашу компанию, я понял, что близость к огню предпочли все, кроме Лизы и её сыновей. «Зря», — подумал я. Холод — штука опасная. Тем более, в нашем положении.
— Проснулся, — звучит откуда-то сбоку.
Протерев глаза и обернувшись, вижу у бочки, чуть ближе к продольному проходу меж секциями, незнакомого мужчину. На вид лет шестьдесят, крепкий. Седой, чуть лысоват, чуть небрит. На ногах старые беговые кроссовки и джинсы, торс скрывает чёрная майка с почти стёршимся неразборчивым рисунком, а поверх неё меховая овчинная жилетка — по нынешним временам довольно редкая вещь.
— Здарасте… — бурчу себе под нос, усилием воли выгоняя из головы утреннюю сонливость.
