— Так и сделаем, — с облегчением резюмирую. — Возражений нет?
Ответом послужило молчание, которое в данном положении, было конструктивнее слов.
Остаток светлого времени суток тянулся, казалось, целую вечность. Мы долго ждали момента, так как все страдали излишней мнительностью. Нам всё время чудилось, что стемнело ещё недостаточно. Когда освещения хватало, чтобы отчётливо видеть в радиусе метров тридцати, не больше, мы решили — пора. Однако, теперь нам мешал другой фактор — тишина. Как только опускается темнота, возникает ощущение, что сам мир засыпает. Каждый звук слышен резко, чётко, разносится на всю округу. Можно было с высокой долей вероятности предположить, что мы уже давно никому не нужны и никто не собирается нас преследовать. Однако, и исключать возможности, что услышав как толпа пробирается по полю сквозь сухой сорняк, который ломаясь трещит будто падающее дерево, какой-нибудь курящий у окошка кочевник не пустит на звук автоматную очередь, так, для профилактики. Кстати, кочевники, действительно, заночевали в доме, который прослужил нам убежищем целых две ночи. Было жаль с ним расставаться, но расставаться с жизнью было ещё жальче.
Из нерешительности нас вырвал настойчивый наказ отца, который встал, огляделся, сказал «пошли». Потом он, для убедительности и излишней аргументации своих намерений, наконец, начать движение, пнул ногой нас с Сергеем, растянувшихся на пузе и опасавшихся сменить позу. Когда мы все поднялись с земли, он кивнул на Запад. «Поезд, — пояснил он. — Сейчас пройдёт поезд, слышите?»
И действительно, через пару минут тишь нарушил ритмичный стук колёс о стыки рельсов. Он доносился издалека, но с ним была уже не полная тишина. А значит и хруст сухой растительности под неаккуратными ногами чуть размывался на общей звуковой палитре. Мы отошли подальше от дома влево, потом сделали широкую дугу, огибая ещё и соседнее строение, где находился нелегальный рынок — так на всякий случай, и вышли к узкой лесополосе, за которой простиралась полоска давно заброшенных полей, а за ней извивалась река.
Федя убедил нас, что нужно держать путь именно к воде. В тех местах есть, где укрыться от лишних глаз и от возможных погодных капризов. По его заверению, путь должен был занять час-два — это максимум. Пересечь поле, потом небольшой участок ухабистой степи и «вуа-ля» — мы у небольшого прибрежного заброшенного посёлка. На деле, ковыляли мы часа три, ужасно выбились из сил, но, наконец, дошли до нашей точки «Б».
И вот мы встаём на порог того самого убежища, о котором твердил Федя. Перед нами предбанник длинного барака. Другие строения в посёлке, либо, в разной степени разрушены и непригодны для укрытия, либо заросшие сорняком и ядовитой плесенью, вызывающей у человека приступы удушья.
— Это и есть твоё место? — брезгливо спрашивает у Феди Сергей, заглядывая вовнутрь барака, где кипит своя собственная жизнь маленькой общины.
— Тебя что-то смущает?
— Да. Это же бомжатник!
— А вы кто? — окидывает Федя взглядом нашу компашку и усмехается.
Все молчат. Понимают — Федя, по сути, прав. Мы теперь такие же бродяги, как и все, кто копошится в грязи покосившегося барака, а может и хуже. У местных, хотя бы такой дом есть. Все это осознают, но привычки просто так не исчезают.
Мы брезгливо проходим мимо сидящих у стен чумазых людей, стараясь соблюдать почтительное расстояние. Всем противно и мне тоже. А ещё противнее, что я понимаю — в этих людях течёт такая же кровь, как и во мне, но я всё равно не могу подавить своё отвращение и от этого начинаю себя ненавидеть. Ведь, дай им дом, условия, работу с достойной оплатой и они будут ничем не хуже нас — тех, бывших. А может и лучше. А может и мы, через месяц, станем ещё более отпугивающими взгляд, привычный лишь к городскому быту.
Федя ведёт нас вглубь барака. У одной из железных бочек, в которых мерно горят какие-то разномастные деревяшки, народу чуть меньше. Он указывает на свободное пространство. Превозмогая брезгливость, садимся на грязный, заляпанный непонятно чем, пол.
— Спасибо, — говорю Феде, — и тебе Эдик, — киваю младшему горе-налётчику.
— И тебе спасибо, Игорь, — отвечает старший «бандит».
— А мне за что?
— За то, что не оставил там, прикованными к батарее. Знаешь, кочевники редко отпускают на все четыре стороны. Даже если попробовать купить свою жизнь, вероятность того, что, когда выбьют из тебя всё хоть мало-мальски полезное, не прирежут — очень мала. А с нас и брать-то нечего было. Так что точно кирдык.
— Который час? — вдруг спрашивает Лиза.
— Полночь почти, — отзывается отец вытягивая ладони к огню.
— Спать давайте… — предлагает она, скосив глаза на задремавшего на её плече Димитара.
— Давайте, — соглашается Сергей.
— Лиза, Лёша — к огню поближе двигайтесь, — машет рукой отец.
— Нет, спасибо, — кивает она на сидящую рядом с нами старуху, раскачивающуюся из стороны в сторону, будто в трансе, и парня, трясущегося, явно от наркотической ломки, расположившегося по другую сторону бочки, — нам и здесь, у стеночки, хорошо.
— Холодно будет, — качает головой отец.
