После несчастного случая Чарли сделал единственную полезную вещь: еще до похорон удалил ее профили в соцсетях и выгрузил все фотки оттуда в папку с голубым ярлыком на рабочем столе. Помню, он сказал: когда-нибудь мы захотим их посмотреть. Он будто нас обоих пытался убедить, что это так. Мы забрали из полиции ее телефон, и первые дни Чарли пытался отвечать на все комментарии: мне не хватило духу. Но однажды вечером я вышла на крыльцо и увидела, как он одной рукой вытирает слезы, а другой набирает ответ. Ну все, хватит, сказала я и забрала у него телефон.
– Меня нет в соцсетях, – говорю я Роберту.
– Ну, те фотографии были очень хорошие, – замечает он, будто надеется меня утешить. – Она мне их показывала в учебном центре.
– И кого она снимала? Учителей?
– Нет. – Он в смятении хмурится. – В основном автопортреты.
Не может быть. Люси скорее бы искупалась в океане в январе, чем стала бы себя фотографировать. Роберт с его жесткими, как мочалка, волосами и испариной на лбу считает, что знал ее, но это не так. Мне все равно, что у него были такие же припадки, что он тоже сидел на кеппре и вынужден был часами не спать перед длительным ЭКГ. Он извращенец, питающийся фантазиями несчастных девочек-подростков. А я ее мать.
– Мне пора. – Отодвигаю стул с таким громким скрипом, что все присутствующие в ресторане оборачиваются. – Удачи вам, Роберт. Чем бы все ни кончилось.
Он вскакивает с места, будто мы не договорили.
– Хочу, чтобы вы знали: Люси так меня и не сфотографировала.
– Правда? – Я жалею, что надела куртку и шарф: мне очень жарко.
– Да, – отвечает он. – Наверно, потеряла интерес.
По пути домой открываю все окна и впускаю холодный воздух; тот жалит щеки, и впервые за несколько недель я ощущаю прилив энергии. На светофоре останавливаюсь и пишу Чарли: хочу посмотреть фотографии. Роб наверняка врет: затеял извращенную игру, потому что я тоже с ним играла. Но в глубине сознания зудит: что, если он прав? Что, если мы в самом деле что-то упустили?
Если Чарли сейчас на работе, он может ответить лишь через несколько часов. Пальцы постукивают по экрану, хотя я уже перестала печатать; их будто пронизывают электрические разряды. Кажется, если не найти этой энергии немедленное применение, она просто испарится без следа. И я пишу Эрику:
Он тут же отвечает:
Пишу, что заеду за ним. Сворачиваю на трассу; в машину врывается холодный сквозняк. Интересно, Чарли так себя чувствовал, когда сидел на наркоте? Словно молния в закупоренной бутылке.
Эрик ждет под деревом у входа в школу, надвинув капюшон на лицо так, что видны одни глаза. Я встаю у бордюра, а он, пригнувшись, бежит ко мне и каждые пару секунд оглядывается через плечо.
– Думал, меня поймают, – выпаливает он. – Пару недель назад двух наших застали с ••••••• возле футбольного поля. С тех пор нас никуда не выпускают, считай, как в тюрьме. – Он пристегивается и нервно стучит по приборной доске. – Может, поедем уже?
Я жму на газ, и мы выезжаем со стоянки на скорости намного больше рекомендованных двадцати километров в час. Эрик улюлюкает, как ковбой, высовывает голову в открытое окно, улыбается, подставив лицо ветру.
– Куда едем? – спрашивает он, ныряя обратно в машину. Куда захотим, туда и поедем, отвечаю я, и он восторженно барабанит пальцами по бедрам.
– Скажи, а Люси тебе не рассказывала о своем новом проекте? – Я слежу за ним краем глаза; он поворачивает голову.
– О новой картине?
– Нет. Серии фотографий.
Он почесывает в затылке, и на сиденье летят чешуйки перхоти.
– Она не любила ничего рассказывать, пока работа не готова.
– Точно.
– А ты что-то такое нашла?
– Нет, просто размышляю вслух.
– Ясно, – отвечает он, и я чувствую, что он мне не верит. Я разворачиваюсь обратно к Нэшквиттену и на въезде в город протягиваю ему четвертак.
– Орел – вправо, решка – влево. – Останавливаюсь на красный и жду смены сигнала. – Ну, властелин вселенной? Говори, куда едем.
Он подбрасывает монетку и прихлопывает ее на тыльной стороне ладони.
– Вправо, – велит он, и мы поворачиваем вправо. Зигзагами колесим через город мимо поросших камышами пустошей, мусорных куч на свалке и магазинчика, где мы с сестрой покупали фруктовый лед по пути домой из школы и брызгали друг друга подтаявшим соком.
– Тебе все кажется другим? – спрашивает Эрик. – С тех пор, как она умерла.
– Да, – отвечаю я, – так и есть.
Он кивает и трет монетку между большим и указательным пальцем.
– Я рад, что не мне одному так кажется.
Я беру его за руку. Она холодная и мозолистая, как у Люси: у нее было много мозолей от кисточек и угольного карандаша. Жаль, что мне нечем его утешить. Знала бы слова утешения, давно бы сама себе их сказала.