Я никогда не стремилась к общению, в отличие от большинства людей. До Чарли у меня даже не было парня. Но когда он начал вести у нас труд, он однажды подошел ко мне и протянул маленькую деревянную коробочку с крышкой на навесных петлях. Это тебе, сказал он. Я видел, как ты играла на улице за столиком для пикника. Я открыла защелку и увидела, что это не простая коробочка, а доска для манкалы [24]. В углублениях лежали яркие разноцветные шарики, похожие на полосатые карамельки, которыми нас угощала бабушка на Рождество. Сам смастерил? – спросила я. Да, конечно, сам, ответил он таким тоном, будто я задала глупый вопрос.
Я провела пальцем по углублениям, растерявшись оттого, что ко мне проявили внимание. А еще я думала о том, что он сказал: что видел, как я играла. Мы с сестрой действительно часто играли в манкалу за столиками для пикника после уроков, убивали время, чтобы подольше не возвращаться в наш сонный дом. Но я никогда не замечала, чтобы кто-то на нас смотрел. Это, с одной стороны, мне польстило, с другой – показалось вмешательством в личную жизнь. Уязвимость и приподнятое самолюбие – опасное сочетание.
Я собираюсь открыть дверь машины и вижу его. Его курчавые волосы, которые он раньше стриг коротко, отросли до плеч, а поверх он надел дурацкую зеленую шапку. В черных обтягивающих джинсах он выглядит очень худым, хотя никогда и не отличался мускулистостью. Я сползаю ниже по сиденью, а он запахивает вельветовую куртку, прячась от ветра. Поднимается по деревянной лестнице ко входу и стойке администратора: сквозь панорамные окна мне видно все. Снимает куртку, но остается в шапке; хостес провожает его к столику, и он исчезает.
Что ж, сейчас или никогда. Сестра бы сказала: зачем ты вечно вляпываешься в дурацкие ситуации? Неужели сложно вести себя как все нормальные люди? А Чарли бы заметил: мне иногда кажется, что у тебя не все дома, дорогая, ты в курсе? Что до Софии, та бы просто рассмеялась: ха-ха, вы же шутите, да?
К счастью, я редко прислушиваюсь к посторонним. Я просто не успеваю взвесить их возможные возражения, потому что уже подошла к стойке и говорю: «Меня ожидают, Коул Эмерсон». Хостес улыбается и отвечает: «Сюда, пожалуйста».
Роберт сидит за столиком в дальнем углу обеденного зала лицом к панорамному окну, выходящему на канал, где на волнах качаются буйки и катера для ловли лобстеров. Летом окна всегда распахнуты, и кажется, будто сидишь на палубе большого корабля, а внизу – море. Обдумываю, что сказать:
– Миссис Андерсон, привет, – он протягивает руку для рукопожатия, но я не пожимаю ее, и тогда он указывает на стул напротив. – Садитесь.
– Значит… – я выдвигаю стул.
– Я понял, что это вы. – Он показывает мне телефон, где открыт мой профиль. – Вы забыли поменять последние две фотки. И Бринн – не такое уж распространенное имя в Нэшквиттене. Да и вообще, не так много девчонок из Нэшквиттена сидят в этих приложениях.
– Женщин, – поправляю я. – Женщин из Нэшквиттена.
Его лицо идет красными пятнами.
– Да, я это и имел в виду.
– Так о чем вы хотели поговорить?
– Я? Вы же сами мне написали, прикинувшись кем-то другим. Я решил, у вас ко мне вопросы. Может, обвинения. Не знаю.
Я делаю глоток воды: слава богу, она холодная.
– А почему я должна вас обвинять?
Он кладет руки на стол и качает головой.
– Не знаю. Я просто хотел, чтобы вы знали – и понимаю, у вас нет причин мне верить, – что все, что вы обо мне слышали, – неправда. Не было у меня никакой неподобающей связи с ученицами. В том числе с Люси.
Я понимаю, почему дети так его любят. Его веснушчатое лицо открыто и расслаблено; такое выражение редко встретишь на лицах людей, работающих в системе. Может, такова внешность невиновного человека? Я бы поверила ему, если бы он не заговорил. Я чую ложь за версту. Возможно, поэтому и пришла: решила своими глазами убедиться, что он врет.
Он наклоняется ко мне, натянув скатерть локтями.
– Как вы, держитесь?
Опять этот вопрос. Чем чаще его слышу, тем более бессмысленным он кажется. На самом деле все хотят знать: ты уже собралась, пришла в норму? Хотя кто бы мне позволил
– У меня все хорошо.
Он смотрит на мою ладонь, будто хочет взять меня за руку, но потом поднимает голову и заглядывает мне в глаза.
– Рад слышать.
– Это правда? – спрашиваю я. – Что в детстве у вас была эпилепсия?
Он, кажется, удивлен тем, какой оборот принял наш разговор.
– А, вы об этом. Да. Официальный диагноз мне не ставили, но у меня дважды были припадки. Страшное дело.
– Страшное дело, – повторяю я. – И как это было?
– Простите?
– Как это было? Что с вами происходило во время этих припадков?
Он поворачивается к соседнему столику, будто ждет, что соседи позовут составить им компанию и помочь доесть сырные палочки.
– Ну, это трудно описать. Как головная боль, только намного хуже. Мигрень, но хуже, наверное, так.