Но ты же не сказала «нет», ответил он, когда я во всем ему призналась. Он был в искреннем недоумении. А почему я должна была говорить «нет», ответила я, я же думала, что все люди хорошие. Значит, кто-то должен был объяснить мне, что это не так. Этим кем-то оказалась Амелия, моя подруга, с которой мы однажды лежали на полу в ее квартире и ели морковку с хумусом. Я как ни в чем не бывало рассказала, что делал со мной тренер. А потом посмотрела на нее и увидела, что она схватилась за живот, будто баюкая рану. Господи, пробормотала она, с тобой все в порядке? Она взяла меня за руку. Да, ответила я. А что?
Телефон на подушке жужжит. Неизвестный номер. Поворачиваю голову, и комната вертится перед глазами. Беру телефон и прижимаю его к уху.
– Плохие новости, – произносит голос в трубке.
– Кто это?
– Миссис Джонсон. – У меня внутри все сжимается. – Даже не знаю, как сказать, Лайла… Умерла девочка.
– О боже. Кто? – Кажется, будто моим голосом говорит кто-то другой, кто-то, кто стоит в другом углу спальни.
– Люси Андерсон. – Два слова – ее имя и фамилия – стоят в ушах, как вода в засорившейся раковине. – Ребята захотят поговорить об этом с вами.
Стены пускаются в пляс. Я вжимаюсь в матрас.
– И что мне им сказать?
– Интуиция подскажет.
В том-то и проблема. Моя интуиция всегда молчит. Я сижу на пригорке над футбольным полем, на полу туалета для девочек или на стуле за столом в своем темном рабочем углу, и нужные слова никак не лезут в голову. Просто выслушать их недостаточно: я же не диктофон. Когда они уходят, я всегда думаю: и какую же пользу я принесла?
– Нет, – отвечаю я, – не пойму.
– Лайла?
– Да.
– Не время себя жалеть. – Ее прямота действует отрезвляюще. Сон как рукой снимает. – Не надо себя недооценивать, так вы никому не поможете. – Я слышу в трубке какой-то звук: кажется, она зажигает сигарету. Хотя нет, не может быть, чтобы миссис Джонсон курила. – Поговорите с кем-нибудь. В такие моменты нельзя быть одной. Я сообщу, если будут новости. И… Лайла?
– Да?
– Звоните, если вам что-то понадобится. Я серьезно.
Я медленно встаю с кровати, на цыпочках иду по коридору к комнате Моны и осторожно поворачиваю ее дверную ручку. Дверь почти бесшумно открывается. Я заглядываю в комнату и вижу, что Моны там нет. На кровати скомканные холодные простыни и примятые подушки. Выхожу в коридор и понимаю, что все еще очень пьяна: пол подо мной ходит волнами. Я опускаюсь на пол и лежу, прижавшись щекой к колючему ковру. Включаю телефон, и тот сообщает, что батарейка садится. Но я все равно набираю номер.
– Миссис Джонсон? Можно с вами кое о чем поговорить?
Выхожу на перерыв и вижу сообщение от Лайлы: она спрашивает, видела ли я конверт из колледжа, куда отправляла заявку. Она даже приложила фото, будто считает, что мои лингвистические способности настолько деградировали, что вдобавок к словам мне нужны визуальные подсказки.
Решаю сразу не отвечать. Лайла всегда отвечает немедленно, принимаясь пространно описывать свои чувства и наблюдения, хотя они не имеют отношения к сообщению и делиться ими нет необходимости. Важно экономить языковые средства. Раньше я верила в это, но сейчас произношу просто на автомате. Давным-давно я сказала это Лайле за завтраком, и она сразу напряглась. Поэтому теперь я стараюсь лишний раз ее не нервировать: пусть живет спокойно, хотя тревожность мне свойственна и я не особо люблю спонтанность.
Прохладный майский день, под фартуком на мне свитер, а сигарета на холоде особенно приятна на вкус. В переулке пахнет жареной рыбой из соседней забегаловки, известной тем, что там подают худшую в городе рыбу с картошкой. Впрочем, когда я вернулась в Нэшквиттен и пошла обедать со своим другом, он же моя бывшая школьная любовь, я об этом не догадывалась. Вкусно, сказала я другу и бывшему. Он не стал ничего заказывать: явно чем-то закинулся и дергал коленом, постоянно ударяя им о деревянный стол, который и так шатался. Нет, невкусно, процедил он, тут дерьмовая еда. Он сказал это таким тоном, будто стыдился меня и себя самого из-за знакомства со мной и считал, что лучше бы мы перерезали себе глотки пластиковыми ножами прямо там, на том самом месте, и умерли медленной смертью на залитом кетчупом бетоне.