– Меня уволили.
Она резко поворачивается ко мне и садится в соседний шезлонг.
– Какого хрена? Шутишь, что ли?
– Кушинг вызвала меня сегодня и сказала.
– Но это же незаконно, разве так можно?
– Можно. У меня контракт на год.
– Но почему? Нельзя же просто так уволить человека.
– Долгая история.
Она встряхивает головой и развязывает пучок. Мне хочется потрогать ее длинную косу; готова поспорить, на ощупь та как шелк-сырец.
– Я никуда не спешу, – говорит она.
– Возникло… недопонимание. – Мне хочется сказать ей правду, но это не моя тайна, она принадлежит другим. Мне приходит в голову, что Оливия, возможно, сейчас догадывается, что я ее предала. Кушинг могла решить, что я блефую ради красного словца, но что, если она подумала, что обвинения не беспочвенны? Я делаю глоток; пузырьки обжигают горло. – Зато мне больше никогда не придется сообщать детям, что их мечты не сбылись, – говорю я, пытаясь обратить все в шутку. Но по выражению лица Моны понимаю, что она не считает это смешным.
– А не лучше ли сразу предупредить, что мечты напрасны, – она безжизненно улыбается. – Зачем плодить разочарования?
Не успеваю я ответить, как она переворачивает бутылку, и бурая жидкость выплескивается на траву. Немного пива проливается мне на ногу; струйка стекает к пальцам.
– Ой, – говорит она, – на тебя попало?
Я поднимаю ногу.
– Вовсе нет. – За время нашего знакомства я уяснила, что Мону бесполезно спрашивать, хочет ли она поговорить. В чем смысл этих разговоров? – скажет она. Они что-то изменят?
За деревьями визжат бензопилы. Валят лес; скоро его не останется. Рядом строят отель и комплекс апартаментов для отпускников. Мона говорит, что никогда не предполагала, что городок будет так активно развиваться: как-никак все местные мечтают отсюда смотаться и никогда не возвращаться. Когда я спросила, почему тогда она вернулась, она лишь рассмеялась. Видимо, сама не знала ответ.
Телефон в кармане сигналит, и я пытаюсь достать его неуклюжими пальцами – я уже пьяна. На экране высвечивается:
– Кто там? – спрашивает Мона.
– Коллега, о котором я тебе рассказывала.
– Несостоявшийся стендапер с сексистскими шуточками?
– Он самый.
Она вытягивает шею и заглядывает мне через плечо.
– Думаешь, узнал, что тебя уволили?
– Давай выясним. – Я открываю сообщение и щурюсь: экран слишком яркий.
Я думал о тебе весь день.
– Я напилась или тут в самом деле это написано? – спрашиваю я и показываю ей экран.
Мона зажимает рот рукой.
– Ох, блин! – Она откидывается в шезлонге и заходится смехом; металлический каркас скрипит. – Ты ему нравишься, я же говорила!
На экране вспыхивает второе сообщение.
Никогда не думал, что буду с таким нетерпением ждать занятий с десятилетками. Мне нравится смотреть, как ты работаешь с детьми. Я извращенец, раз меня это заводит?
Мое сердце пускается в пляс. Вдали визжит бензопила, с глухим стуком падает дерево, кричат рабочие.
– В чем дело? – спрашивает Мона.
На экране появляется синее облачко, исчезает, снова появляется и снова исчезает. Я представляю его пальцы, зависшие над клавиатурой; он набирает текст и лихорадочно стирает.
– Так он в курсе? – спрашивает Мона.
Не знаю никакой Кэти из средней школы.
Мона встает передо мной на колени; солнце почти зашло, и в сумерках у нее расширились зрачки.
– Что пишет?
За деревьями заводится машина. Рабочие добродушно прощаются. Разъезжаются на выходные. На миг мне кажется, будто в просвете между стволов мигают фары, но это невозможно. Лес не настолько редкий, пока еще нет.
Можешь никому не рассказывать? Не хочу, чтобы Кэти было неловко.
Мои большие пальцы зависают над светящимся экраном.
Спасибо, Лайла. Я у тебя в долгу.
Он у меня в долгу.
Убираю телефон в карман.
– Дичь какую-то написал? – Моне все интересно. Она выжидающе склоняет голову. А мне вдруг хочется закрыться, стать как дом, где от ветра захлопнулись двери.
– Нет, просто бесит меня. Хочет узнать, что случилось.
Она кладет руку мне на плечо.
– Люди любят лезть не в свое дело.
– Ага, – отвечаю я, – еще как любят.