Тушу окурок о крышку мусорного бака. Я всем сказала, что уволилась, и если отвечу Лайле во время перекура, она поймет, что это неправда, потому что люди, работающие с детьми, чуют вранье за километр. Их датчик вранья становится таким чувствительным, что по одному дрожанию губ двух девятиклассников они могут определить, что двадцать минут назад те занимались сексом в чулане со швабрами. Это невыдуманная история: Лайла нашла в ведре с тряпками использованный презерватив, как и предполагала, и ей пришлось выкидывать его, подцепив кончиком карандаша.
Иногда она рассказывает такие интересные вещи.
Стыдно в этом признаваться, но в моих глазах стоят слезы. Тру глаза кулаками, пока не начинает щипать. Я делала так в детстве, и это страшно бесило мать. У тебя будут морщины! – вопила она, и так у меня появилась первая причина ее возненавидеть. Потом она сказала, что мое появление на свет испортило ей карьеру, и это стало второй причиной. Вскоре возникла и третья: она заявила, что очень хотела мальчика, потому что с девочками больше возни и я тому подтверждение. Потом она ударила меня за то, что я опозорила ее на вечеринке, мол, вечно я строю из себя гребаного клоуна. Ну не станешь же ты отрицать, что клоунесса из меня отменная, парировала я, потому что мне тогда было пятнадцать, я только что прочла «Великого Гэтсби» и мне казалось, что Дэйзи ответила бы именно так. Тогда она меня снова ударила. Детские травмы? Что это? Моя психотерапевт не стала смеяться над этой шуткой, но я велела ей не волноваться: не было у меня никаких настоящих травм, меня же не насиловали.
Выхожу на улицу и смотрю вниз, в сторону Мэйн- стрит. Фасады магазинчиков поблекли, океан окрасился в бетонный цвет: близится шторм. Дороги может затопить. Волнолом может опять не выдержать. Я могу утонуть.
Звякнув колокольчиком, открывается дверь, и выходит Марина, упершись в бок костлявой рукой.
– Все в порядке? – спрашивает она, и это значит, что перерыв окончен. Марине семнадцать, в следующем году она заканчивает школу и планирует устроиться на ферму по выращиванию органической лаванды в Испании. А еще через год – поступить на гинеколога, лучше в Китай, потому что американская система здравоохранения слишком ориентирована на западного человека. Потом она вернется в Штаты и будет работать в Центре планирования семьи: она уже сейчас тренируется делать аборты на папайях по видеоролику из ютуба. Если надо, я и тебе сделаю, уверенно заявила она на прошлой неделе, когда мы разделывали лосося. Понятия не имею, зачем она мне все это рассказывает.
– Да. – Кидаю окурок на тротуар, и тот приземляется в лужу желтоватой жидкости, капающей из помойки. Папиросная бумага окрашивается в цвет мочи.
– Ты всегда можешь со мной поговорить, – искренне добавляет она и убирает за ухо медную прядь. Не знаю почему, но Марина хочет быть моей подругой. В ее возрасте я считала людей старше себя занудами без чувства юмора, но теперь, видимо, модно иметь подружек разных возрастов. На «Нетфликсе» мне все время предлагают посмотреть кино про угрюмых девочек-подростков с грязными волосами, усваивающих уроки жизни от сексапильных уверенных женщин лет двадцати пяти, которые выглядят так, будто не работали в жизни ни дня.
– Ого, – отвечаю я, – ну спасибо. – Она кивает с видом благосклонного мудреца. Единственная причина, почему я ее не ненавижу, – я тоже была подростком с дурацкими убеждениями и стремилась совершить нечто «важное и значимое». И мне прекрасно известно, какое горькое разочарование ждет каждого человека с подобными установками при столкновении с реальностью.
Марина отходит в сторону, будто предоставляет мне привилегию открыть загаженную чайками дверь. Я толкаю дверь ногой, но пластиковая пленка, которой укрыт пол с другой стороны, топорщится и мешает ей полностью открыться. В конце рабочего дня я поливаю эту дверь из садового шланга; она сплошь измазана рыбьими потрохами, и те стекают вниз и уносятся с потоками воды по наклонному переулку к дороге. Кровавые струи, бегущие по улице, кусочки приставшей к тротуару плоти – это похоже на картину библейского апокалипсиса. Обожаю эту часть дня.
Марина делает шаг и врезается в меня.
– Прости, – говорит она, – я думала, ты заходишь.