Я глажу ее по голове; мягкие волосики согреты солнцем. Я бы тоже лучше осталась дома с Лилой и сидела с ней целыми днями, ведь она единственный человек, кому интересны мои слова. Я не сумела научиться разговаривать так, чтобы окружающим хотелось меня слушать. Во втором классе миссис Маркс отвела меня в сторонку и сказала, что мне нужно учиться говорить тише, чтобы никого не пугать своим голосом, будто в классе у нас сидели маленькие пугливые крольчата, а не взвинченные от сахара восьмилетки. Но я прислушалась к ней, потому что, как многие учителя, она была лютой стервой. В итоге, когда я пришла в третий класс, я разговаривала слишком тихо. Тогда миссис Уилсон отвела меня в сторонку и объяснила, что женщинам очень важно говорить громко, тем более что мы только что прошли Фанни Лу Хеймер [15] и миссис Уилсон хотела, чтобы мы поняли: история живет в умах людей, ну и всякое такое прочее. Далее цикл повторялся каждый год: я то говорила слишком громко, то слишком тихо, опять громко, опять тихо. Наконец в старшей школе я решила, что мне похер, что думает о моем голосе какая-то баба с дипломом, дающим ей право оставлять детей после уроков и ругать их за слишком короткие мини-юбки.
Но насчет Лилы у меня паранойя. Вдруг она слушает меня, потому что я – ее старшая сестра, а стоит мне выйти из комнаты, думает: слава богу, она ушла?
Лила будто чувствует, что я думаю о ней, и дергает меня за резинку лифчика. Она всегда так делает, чтобы привлечь мое внимание.
– Думаешь, моя мама когда-нибудь ездила в летний лагерь?
– Это вряд ли. Ее бы выгнали, она бы довела до слез всех своих соседок по комнате.
Лила качает головой, как взрослый, который разговаривает с другим взрослым намного тупее себя.
– Нет, не эта мама. Моя
– А, – отвечаю я. Не стоит здесь об этом разговаривать.
Еще до того, как Лилу привезли из Китая, я нашла в мамином шкафу папку с документами по удочерению. Под анкетами, брошюрами и отчетами лежала крошечная фотография, прикрепленная скрепкой к розовому листку бумаги. Я решила, что, если эта бумажка исчезнет, ее никто не хватится: на ней было напечатано лишь имя биологической матери Лилы и дата ее рождения. Я забрала бумажку, спрятала в ящике своего стола и стала ждать, заметят ли пропажу. Никто не заметил.
В прошлом году Лила спросила, откуда она родом, и я отдала ей эту бумажку. На обществознании в классе составляли семейное древо; Лила отыскала наших ирландских предков на генеалогическом сайте, но кто-то из друзей указал на экран и спросил: а как же твоя настоящая семья? О ней Лила ничего не знала.
Я и раньше интересовалась у родителей, планируют ли те все ей рассказать и когда. Скоро, ответили они, когда я спросила в первый раз; когда время придет, сказали во второй; когда-нибудь, проговорили в третий. Обещаем, мы все ей расскажем, твердили они, а мать всегда говорила, что обещания надо выполнять. Но я должна была догадаться, что, когда взрослые говорят «когда-нибудь», они на самом деле имеют в виду «никогда». А когда говорят «не сломай то-то и то-то», значит, в детстве они сами это сломали.
– Смотрите! – к нам идет папа; в обеих руках у него по красному подносу. – Таких красивых хот-догов я еще не видел!
Лила вплетает последний стебелек и просит меня наклониться. Пушистые головки одуванчиков щекочут мне уши, как тысячи лапок насекомых, но я стараюсь не морщиться.
– Идеально, – шепчет она.
– Пойдемте, девочки, – папа ставит подносы на ближайший стол для пикника. Мать возвращается; телефон торчит из кармана.
Я беру Лилу за руку и подтягиваю к себе.
– Есть вещи, о которых можем говорить только мы, ты же понимаешь? – Я приподнимаю брови, чтобы она уловила намек.
– Да, – беззаботно отвечает она, и мне становится ясно, что ничего она не уловила. Но я не успеваю предостеречь ее прямым текстом: она бежит к столу.
– Лив, – зовет отец и машет мне пластиковой вилкой, и, может, все дело в том, как он произносит мое имя, или в том, как Лила скачет вокруг стола, а мать наклоняется и целует ее в пробор, но я чувствую себя на расстоянии сотен световых лет от них и знаю, что мне уже никогда к ним не вернуться после того, что я сделала. Вкус мятных пастилок, растаявших на его языке, кровь, пропитавшая платье и запачкавшая мне живот, голос мисс Лайлы, спрашивающий, как все началось, Марина, которая думала, что я ее там брошу – а я и бросила.
– Иду, – кричу я, по-прежнему лежа в траве. Я думаю о своем плане, надеясь, что мне полегчает. Я планирую сбежать, когда Лила вернется из летнего лагеря. Родители будут слишком заняты, слушая рассказы об ее вдохновляющих приключениях, и я смогу ускользнуть незамеченной. Сяду на поезд из Бостона в Брансуик и попрошу ребят из колледжа, что вечно там ошиваются, подбросить меня до Бар-Харбора. В Бар-Харборе полно отдыхающих, я уже подыскала отель, предоставляющий сотрудникам бесплатное проживание; устроюсь туда и заработаю денег. Покрашу волосы в синий, и никто меня не узнает. Стану новым человеком, назовусь Даной или Тесс.