Лагерь находится в конце длинной проселочной дороги, идущей по берегу озера. Мы пристраиваемся позади трех других минивэнов и едем, подскакивая на кочках. Администрация лагеря установила два поста: в начале дороги и в конце; от первого ко второму тянется проволока. На ней висят приветствия детей, уже побывавших в лагере: «Вперед, девчонки!»; «Вас ждут лучшие недели вашей жизни!» и так далее. Готова поспорить, семьдесят пять процентов написавших эту чушь – девственницы.
– Смотрите! – мать показывает на дешевые картонки, как на восьмое чудо света. – Однажды и ты такое напишешь. – В этот момент поворачиваюсь к Лиле и вижу, что она до смерти напугана, предвкушая три недели холодных котлет, купания голышом и всего прочего, что не показывали в «Ловушке для родителей».
– Эй, – шепчу я, – все будет хорошо.
Она судорожно сглатывает, и я буквально вижу комок, застрявший у нее в горле.
Отец диктует еще одной девочке – на ней шорты с высоким поясом, майка и совершенно точно нет лифчика – имя Лилы, и девочка объясняет, что нужно поехать по траве на поляну, где будут стоять три домика.
– Вы в домике Маргаритка, – говорит она, а Лила так таращит глаза, что те чуть не выпадают из орбит.
Мы паркуемся на прямоугольнике, нарисованном на траве краской из баллончика. Отец выходит и открывает багажник. Повсюду снуют маленькие девочки с косичками: французскими косичками, косичками «рыбий хвост», шведскими косичками, обернутыми вокруг головы, как венец. Может, косички защищают от вшей, ведь, как известно, в летних лагерях у всех вши?
– Заплести тебе косички? – спрашиваю я Лилу.
Она хватается за затылок.
– Не надо!
– Ты рада? – Мать, как обычно, ничего не замечает.
Наставницей Лилы оказывается первокурсница из Университета Вермонта; она планирует взять академ и заняться бизнесом по производству безглютеновой гранолы, которая пользуется большой популярностью в ее общаге и местном продуктовом. Оказывается, для того чтобы открыть продовольственный бизнес в Вермонте, не нужно арендовать коммерческую кухню, так как там действует закон о фермерских продуктах. Слышали ли мы об этом законе?
– Нет, – отвечаю я и бросаю громадную спортивную сумку Лилы на пол у двухэтажной кровати. – Ты точно хочешь спать на нижней полке? Сверху лучше видно.
– А что тут видеть? – в панике спрашивает она.
– Тех, кто хочет над тобой подшутить, – отвечает наставница.
– Но я не хочу, чтобы надо мной шутили! – кричит Лила.
– Хм, – наставница почесывает в затылке. Ее волосы заплетены в три косички, стянутые в один гигантский пучок. – Тогда советую занять верхнюю полку.
Через окна, завешенные москитными сетками, вижу еще одну машину. Наставница бежит встречать вновь прибывших. Лила третья в этом домике, но другие девочки ушли сдавать нормативы по плаванию. Мать с отцом стоят на улице и спорят, как лучше распаковать багажник с крыши. Я сажусь с Лилой на матрас, накрытый пластиковой защитной простыней. Матрас пропах костром и мочой.
– Ты как? – спрашиваю я.
– Домой хочу.
– Но ты только что приехала.
Она с несчастным видом качает головой: я так делала, когда мать высаживала меня у музыкальной школы, куда меня насильно водили на уроки фортепиано.
– Это хуже, чем школа.
– Да брось, у тебя наверняка окажутся хорошие соседки. Тут все вроде… милые.
– Все всегда милые. – Она тянется к окну у кровати и открывает его. В комнату влетает ветер, пахнущий травой и двадцатью разными лосьонами для тела. – Мама милая, папа милый, ты милая. – Кончики ее ушей покраснели; значит, злится.
– И что в этом плохого? – Я бы не возражала, если бы люди были со мной милы. Но, видимо, я что-то не то сказала: Лила смотрит на меня, не моргая, проводит языком по зубам с таким нажимом, что губы размыкаются, и заносит руку, чтобы меня ударить.
Я ей не позволяю. В первый раз всегда сложно ударить. В первый раз всегда слишком долго думаешь и пытаешься заблокировать адреналин вместо того, чтобы ему поддаться. Я хватаю ее за запястье, пока рука еще около уха.
– За что? – спрашиваю я. Она выкручивается, но я ее не отпускаю.
– Больно, – бормочет она, опустив голову.
Новоприбывшая семья на улице разгружает машину. Я слышу, как родители спорят, кто должен был взять медицинские документы и можно ли попросить Кэти их отсканировать.
– Что я тебе сделала?
Лила пытается освободить руку, но я сильнее.
– Оливия, хватит! – Я даже не помню, когда в последний раз она называла меня полным именем. Отчего-то, услышав его, я лишь сильнее сжимаю руку.
Она поднимает голову и смотрит на меня, будто это может побудить меня ее отпустить. Когда я не отпускаю, роняет локоть, и моя рука опускается вместе с ним.
– Мне ты ничего не сделала. Но ты портишь жизнь всем остальным. Мне приходится за тебя стараться, чтобы мама с папой были счастливы. Мне приходится стараться за маму с папой, чтобы ты была счастлива.
Я расцепляю пальцы и отпускаю ее запястье, нагревшееся и порозовевшее от моего касания.
– Не надо за меня стараться.
– Надо, – отвечает она, – я же твоя сестра.