– Мы здесь! – ору я, но уже так накричалась, что голос охрип, и акустика в бассейне скрадывает мои слова. – Ты даже не заметишь, как я вернусь, – обещаю я Люси и отпускаю ее. – Обещаю, ты узнаешь конец сказки. – Ветер треплет мне спину; я подтягиваю Люси к бортику и прислоняю к гладкой наклонной бетонной стенке. Перед уходом тянусь и пожимаю ей руку. Она сжимает ее в ответ; клянусь, мне не кажется.
Глубина в самой мелкой части бассейна около метра, и я понимаю, что мне придется разогнаться по мокрому бетону как можно быстрее, чтобы выбраться на траву. Получается не сразу, но наконец я падаю на землю и кричу: «Я здесь!» Кричу громко, и кто-то с противоположной стороны отвечает: «Что это было?»
И тут кто-то или что-то тащит меня назад.
Меня хватают за плечи – голова не поворачивается, я не могу увидеть, кто это; я впиваюсь пятками в землю и оставляю борозды в грязи. Хочу закричать, но наконец поворачиваюсь, и мне в глаза падают темные волосы.
– Господи, ты намного тяжелее, чем кажешься, – дождь стекает по подбородку Оливии и капает мне на нос. – Можешь не дергаться?
– Отпусти! – говорю я, но Оливия зажимает мне рот потной ладонью, и ее большой палец проскальзывает мне между губ. На вкус он как песок и соль.
– Заткнись. Я пытаюсь помочь. – Она затаскивает меня в лес и прислоняет к дереву с тонкими ветками, щекочущими уши. Наклоняется, вытирает мне щеки, и тут я понимаю, что плачу. – Ну тихо, тихо, – успокаивает меня она. Когда я не успокаиваюсь, она в отчаянии повторяет: – Ш-ш-ш. – Сквозь густые заросли ничего не видно, но я слышу шаги; парамедики перекрикиваются по рации, и до меня доносятся слова: «подросток, девушка, не шевелится, ранена, причина неизвестна».
– Видишь? – произносит Оливия. – Ее нашли.
Голова гудит, будто в ней роятся мухи. Ее нашли, но это не значит, что она в безопасности.
– Давай поменяемся платьями, – говорит Оливия. Она поднимает мои руки над головой, стягивает мое платье, потом свое и встает, бледно-молочная в лунном свете. – Помощь нужна? – спрашивает она, но я не отвечаю: засмотрелась на облака. Холод иголочками вонзается в кожу на животе. Я все еще смотрю на небо. Оливия натягивает на меня платье, просовывает руки в рукава. Я не свожу глаз с облаков. Она пытается натянуть подол мне на бедра, но они слишком широкие, а платье слишком узкое. Я смотрю на облака. Луна медленно выплывает и сияет ярко, как жемчуг. Облака растворяются.
Наконец я поворачиваюсь к Оливии; та стоит в моем голубом платье, потемневшем от крови.
– Что ты ей сказала? – спрашиваю я.
– Кому?
– Люси.
Она стоит босиком и водит большим пальцем по грязи.
– Что это не ее вина. То видео.
– С какой стати это ее вина?
– Иногда проще обвинить себя, когда с тобой что-то случается.
Кажется, она говорит искренне, но я все равно не знаю, верить ей или нет.
Когда отец вернулся домой, он с удивлением выслушал рассказ дочерей. Он и другие мужчины в городе видели корабль, но решили, что тот отступил, потому что капитан сбился с курса. Отец привел девочек в паб, чтобы те рассказали о случившемся; жители угостили их пивом и ржаным хлебом.
Через два часа возвращаюсь домой. Родители спят. Они думают, что мы с Оливией ходили в кино; я предупредила, чтобы они меня не ждали. Но, поднимаясь по лестнице и стягивая платье на ходу, вижу свет в коридоре. Прохожу мимо комнаты сестры, и дверь, скрипнув, открывается.
– Что случилось? – спрашивает она. Ее волосы заплетены в две длинные косы: она всегда заплетает их на ночь. Ей одиннадцать лет, но для своего возраста она маленькая и все еще носит ночнушки с кружевной каемочкой. В средней школе ей придется нелегко.
– О чем ты?
Она просто молча смотрит на меня.
– Не волнуйся, – говорю я, – все в порядке.
Она чуть-чуть прикрывает дверь.
– Почему у тебя мокрые волосы?
– Я ходила в душ у Оливии.
– Но ты принимаешь душ по утрам.
– Нет, это ты принимаешь душ по утрам, а я – когда захочу. – Она скептически смотрит на меня, но больше ничего не говорит. – Спокойной ночи, капустка, – отвечаю я. Ее так бабушка называла.
Она закрывает дверь, и я уже собираюсь уходить, как дверь снова открывается.
– Поспи со мной, пожалуйста, – просит сестра. – Не люблю грозу. – Мама говорит, что она слишком большая и не должна бояться спать одна, а нам нельзя потакать ее страхам.
– Конечно, – отвечаю я. Если мама спросит, скажу, что тоже испугалась грома.
Всю оставшуюся жизнь сестер почитали как героев, и по сей день мы вспоминаем их мужество двадцать пятого мая. Вот и сказке конец, а кто слушал – молодец.
Так вот что случилось: я была там. И она тоже.
Я вернулась домой.
А она нет.