– Не слишком ли это много – три недели, как считаешь? – спрашивает мать. – Мне кажется, долго. Но директор рекомендовала не меньше.
– Я доверяю директору, – говорит отец.
– А ты что скажешь, Лив? – Она поворачивается ко мне. – Ты же лучше всех ее знаешь.
У дороги плещется озеро, совсем как мой живот, который тоже бурлит. Три недели наедине с родителями: да мы друг друга прикончим.
– Она справится.
– Вот видишь, – обращается к матери отец. – Она справится.
Я тянусь за наушниками: когда мы выходили из машины, я уронила их на пол. Рука касается чего-то мягкого и влажного, я смотрю вниз и вижу два сморщенных бархатных ушка. Качелька. Лежит, забившись в угол, как ненужный мусор.
– Наверно, ты прав, – говорит мать.
Я беру кролика за мягкую лапу и засовываю под свое сиденье, чтобы они не видели. Что бы мать с отцом ни говорили, я знаю: они не готовы признать, что Лила уже взрослая. Я это знаю, потому что сама не готова.
Мы возвращаемся в Нэшквиттен около шести: на полчаса раньше, чем предсказывал навигатор, потому что мать гонит так, будто за ней едет весь родительский комитет с новыми планами на выпускной. Они с отцом поднимаются на крыльцо и обсуждают, что приготовить на ужин, а я прячу Качельку в рюкзак.
Пытаюсь незаметно пробраться в дом через боковую дверь, но увы, ничего не получается.
– Ты! – Мать тычет в меня телефонным фонариком, хотя еще светло. – Пойдем со мной.
– У меня математика, – отвечаю я. Она все лето заставляет меня решать примеры по алгебре. У меня четверка с минусом, но, по ее словам, это «неадекватная оценка моих реальных знаний». Ей не нравится, когда у меня что-то не получается, потому что она считает это своим родительским упущением. Она прочла миллион книг по воспитанию уверенных и мотивированных детей, и в теории я должна быть лучшей выпускницей в своей параллели, не иметь абсолютно никаких проблем с восприятием своего тела и основать собственное благотворительное общество в поддержку детей с лейкемией не позже шестнадцати лет.
– Математика никуда не денется. – Она шагает к подъездной дорожке; я должна пойти за ней. Громко вздохнув, бросаю рюкзак на лужайку и ворчу, что у меня много уравнений, но она лишь на миг останавливается у разбитого бокового зеркала, с которого по пути домой осыпалось еще больше осколков. – Пойдем прогуляемся.
Мы живем в тупике почти в самом центре города, между океаном и западными кварталами. Мать выросла в этом доме, и с тех пор, как они с отцом поженились – а это случилось сразу после колледжа, – они непрерывно занимаются ремонтом. Мои бабушка с дедом переехали во Флориду. Родители поменяли в доме почти все, оставили только дверной косяк на кухне, где дед отмечал рост матери и тети Салли. В детстве я любила вставать рядом с этими отметками и сравнивать наши размеры. Я то была ростом с шестилетнюю маму, то с девятилетнюю тетю Салли. Теперь я переросла все отметки, но Лила еще нет.
– Убери телефон, – командует мать, хотя смотрит прямо перед собой. – И иди быстрее.
Я бегу за ней и нагоняю ее у почтового ящика. Мать не замедлила бы шаг, даже если бы я катилась за ней в инвалидном кресле.
– Довольна? – спрашиваю я, наконец ее догнав.
Она сворачивает на тротуар и начинает размахивать руками, как на занятии по степ-аэробике.
– У меня к тебе предложение.
– Предложение?
– План действий.
– Я знаю, что такое предложение.
– Частная школа. – Она останавливается, и я в последний момент замираю и чуть в нее не врезаюсь. Я утыкаюсь носом ей в лопатки. – Что скажешь?
– Ты же говорила, что частное образование – это неприлично.
– Мое мнение по этому поводу – тема для отдельного разговора. Сейчас речь о твоем будущем. Боже, ты дышишь мне в спину. Можешь встать напротив, чтобы я тебя видела?
– По-моему, это все один разговор. – Я встаю напротив и замечаю у нее на лбу вдоль линии роста волос крошечные капельки пота. Она никогда не потеет. Это ее суперспособность.
– Тебе так кажется, потому что ты еще молода. Бывает, люди отказываются от своих убеждений.
– А почему прямо не сказать, что тебе так проще? – спрашиваю я.
– Что проще?
– Чтобы я не училась в твоей школе.