В понедельник после происшествия нас собрали на первой перемене. Марина не пришла, и я села на заднем ряду с укурками и надела наушники: их легко спрятать за волосами. Мне совсем не хотелось слушать разглагольствования матери о том, что трагедия сплачивает сообщество, объяснения мисс Лайлы о важности проявления эмоций и напоминания председателя родкома, что родители всегда готовы нас поддержать. Зачем слушать этот бред, который люди несут, когда не понимают, почему случилось то, что случилось, и не знают, как предотвратить подобное в будущем? В такой ситуации лучше просто поставить слезливую фолк-песню вместо собрания и отпустить нас на все четыре стороны, как было, когда Кэрри Мэтьюс нажралась на лодке, свалилась за борт и утонула. (Копы потом рассказывали, что она пять минут барахталась в воде, прежде чем друзья заметили ее отсутствие.) Но в этот раз администрация допустила ошибку. Нам сказали, что мы можем задать вопросы, если они у нас есть.
Я вынула наушники из ушей, потому что сидевший по соседству укурок хлопнул меня по руке потной ладонью и воскликнул:
Салли, одна из наших долбанутых благочестивых католичек, встала в проходе между первыми рядами, распушила грудь, как пеликан в широкой белой кофте с рюшами, и орала на мою мать, стоявшую на сцене с совершенно нейтральным выражением лица. Почему вы не рассказываете, что случилось? Она покончила с собой? Произошел несчастный случай? Злой умысел? Мы заслуживаем правды!
Обычно Салли никто не слушает, так как она постоянно твердит, что мы отправимся в ад за различные грехи. Но тем утром из-за сломанного кондиционера воздух в актовом зале пропах кожей, потом и несвежим дыханием и пропитался особым напряжением. Может, из-за страха, может, из-за накопившейся ярости или из-за того и другого, когда Салли начала расхаживать взад-вперед по проходу и потрясать кулаком, скандируя «мы заслуживаем правды!», к ней присоединились остальные. А потом она дошла до задних рядов, указала на меня, повернулась к сцене и воскликнула: я слышала, ваша дочь там была! Если не знаете, что случилось, может, ее спросите?
Что было дальше, я не знаю: я протиснулась мимо сидевшего рядом укурка, отпихнула Салли, так что она врезалась благочестивой задницей в подлокотник кресла, бросилась в туалет и блеванула в мусорку.
Мать хватается за лицо и оттягивает вниз нижние веки. Я вижу их склизкие розовые края.
– Зачем ты нарочно искажаешь мои слова? Я хочу помочь.
Она снова идет вперед, но в этот раз я не отстаю.
– Я не пойду в частную школу.
– Я не хочу с тобой спорить. Просто подумай, ладно? – Она смотрит прямо перед собой, но нащупывает мою руку и пожимает ее. – Ты сможешь начать сначала, Лив.
Но разве можно начать сначала, если сделал то, что сделала я? Это как минимум несправедливо. Человек не может просто откреститься от своего выбора, даже если тот привел к ужасным последствиям.
В ту ночь на вечеринке я подначивала Люси столкнуть Марко с недостроенной террасы. И я не шутила. Он это заслужил: я до сих пор считаю, что заслужил. Я думала, он сломает ногу, ну, может, пару ребер. Но это даже близко не сравнится с тем, что он с ней сделал. Парни не понимают, как болезненно мы переживаем кражу своих сокровенных частей, всего того, что должно оставаться в секрете. Для них боль – это кости и кровь. То, что видно невооруженным глазом. То, на что можно показать пальцем.
Естественно, она этого не сделала. Но когда я с ней говорила, она заглянула через край и посмотрела вниз с таким видом, что теперь я не сомневалась: это я подкинула ей идею.
Марина сказала, что я закричала, когда это случилось, но думаю, это неправда. Закричала она. Я в это время смотрела в проем, в достроенную часть второго этажа, где, прислонившись к деревянному столбу, стоял Марко, держал в руке бутылку пива и смеялся над шуткой, которую я не слышала. Я тогда подумала: убить его готова. Повернулась, чтобы сказать об этом Люси, но ее на террасе уже не было. Дальше помню, как мы с Мариной бежали вниз по лестнице, вцепившись друг в друга что было сил; нас окружала такая плотная толпа, что я всякий раз, когда я вдыхала, в рот и в нос лезли чьи-то волосы.
В конце концов я попыталась мыслить логически. Мать всегда просила меня быть рассудительной, твердила, что я слишком эмоциональна, импульсивна и чувствительна. И я проанализировала факты. Три девочки; две живы, одна умерла. Одна из них умна, достаточно умна, чтобы свалить из этого города, надо лишь правильно разыграть карты. Одна уже умерла, хотя еще дышит и нам хочется думать, что мы чем-то можем ей помочь. И еще одна знает, что, если копы поймают тебя там, где нельзя находиться, в платье, запачканном чужой кровью, никакой ум не поможет. Я не могла спасти Люси, но я спасла Марину, ведь так?
– Думаешь, я попаду в ад? – спрашиваю я.