Сначала женщины и дети полностью

Я вспоминаю, как подошла к столу Эммы, пока та была в душе. Села в розовое кресло на колесиках, открыла ее ноут, смахнула крошки с клавиатуры. Ввела ее пароль:!нелезьвмойкомпсу4ка, она думает, я его не знаю. Я ищу письмо с результатами предварительного теста, которое она «забыла» мне переслать. Мне хочется скорее посмотреть ее оценку, и я закрываю всплывающие сообщения, нажимая на курсор почти на автомате. Сообщения продолжают всплывать – динь-динь-динь-динь, – но я их игнорирую. Глубоко вдыхаю и выдыхаю: с такой лавиной сообщений на экране мне сложно сосредоточиться. Наконец не выдерживаю и открываю сообщения посмотреть, в чем дело. Читаю: ахахах ржу ЛОЛ. Видимо, что-то смешное. Прокручиваю сообщение, чтобы узнать, что же там смешного, запускаю видео и поначалу не понимаю, что передо мной: вроде проход между сиденьями в школьном автобусе, видно плохо. Но потом камера опускается, и я вижу трясущуюся фигуру. Кто-то кричит. Крик заглушает пульсирующая танцевальная музыка. Слышу собственное судорожное дыхание. Фигурка бьется в судорогах, и я вижу, что это девушка, а электронная музыка подобрана фоном к ее припадку. Я пытаюсь все это переварить; я так вцепилась в стол Эммы, что остались полукруглые следы от ногтей, я трясу головой – нет, нет, нет! – и тут дверь открывается, и на пороге ванной стоит Эмма в полотенце, с волос стекает вода. Она выглядит юной, глупой, безответственной. Какого черта? – кричит она и бросается к столу. Что ты сделала? – спрашиваю я.

– Какую ерунду? – повторяет Бринн.

– Ну, всякую. – Голова кружится; я как пьяная, все чувства обострились. – Чаты на непристойные темы. Всякое такое.

Бринн кивает.

– Интернет – опасная штука, да?

– Да, – выдавливаю я.

Подходит Рэй и приносит два бокала белого вина; одного взгляда на бокал достаточно, чтобы понять: вино теплое.

– Дамы, ваше шардоне. – Она ставит бокалы на стол, похлопывает по нему и уходит. Если бы Рэй знала, она бы меня на порог не пустила.

– С вами все в порядке? – спрашивает Бринн.

– Да. Так насчет памятника, – я расправляю плечи, пытаюсь зеркалить ее позу. – В чем проблема?

– Буду откровенна: Люси была несчастна в этой школе. – Она зажимает ножку бокала двумя пальцами и подносит бокал к губам. – И устанавливать статую или мемориальную доску – уж не знаю, что там у Кушинг на уме, – было бы просто неуместно.

– Но неужели вы не хотите, чтобы в школе о ней помнили? Не хотите как-то на это повлиять?

– Я ни на что не могу повлиять, – отвечает она. – Если бы могла, моя дочь была бы жива.

Я теряю почву под ногами.

– Может, стоит сделать это ради ее друзей? – спрашиваю я.

– Друзья Люси будут помнить о ней и без дурацкой таблички и пожухлых цветов. – Кажется, у меня не получается ее убедить. Она постукивает розовыми ногтями по столу и снова поворачивается к окну.

– А может, придумать что-то, связанное с ее картинами? – я не оставляю попыток ее заинтересовать. Во всех заметках о смерти Люси говорилось, что она была художницей.

– Она рисовала, чтобы сбежать от действительности, – отвечает Бринн. – И оставлять эти картины в школе – почти надругательство над ними. – Она улыбается и отпивает вино. – Не хочу грубить, но… какая вам разница?

Я велю Эмме ждать в гостиной. После развода я переделала первый этаж в отдельную квартиру, чтобы немного заработать – я ж не дура, чтобы полагаться на алименты Кевина, – и теперь жалею, что в наказание не могу отправить ее вниз. Слышу, как Ллойд выглядывает из комнаты и спрашивает, в чем дело. Эмма отвечает: заткнись, тебя не касается. Я просматриваю сообщения и пытаюсь понять, сколько еще человек смотрели это видео, и тут до меня доходит, что нужно умножить каждое еще на три-четыре и с каждой секундой это число будет расти. А еще я понимаю, что совсем не знала, чем на самом деле занималась моя дочь за этим столом. Но в тот момент я еще не осознаю, что в интернете ничего не пропадает; все остается навсегда. Это только сейчас до меня постепенно доходит.

Бринн выжидающе смотрит на меня. Кислый запах вина разливается над столом. Ладони вспотели, от пота щиплет порез на мизинце. Ребра сдавливают грудь, как корсет, и не дают мне дышать.

– Я председатель родительского комитета, – отвечаю я, – это моя работа.

Дома Ллойд ест фруктовый рулет на диване. Бросаю сумку на пол и спрашиваю, помнит ли он, что я говорила насчет десертов перед ужином, на что он отвечает: каким ужином? – и приставляет ладонь ко лбу козырьком, как матрос. Оказывается, у некоторых переходный возраст начинается в восемь.

– Не умничай мне тут, – говорю я. – Тебе не к лицу. А где сестра?

Он поводит плечами и показывает на закрытую дверь ее комнаты. – Вроде там.

– Вроде или точно? Она пришла домой и испарилась?

Он, прищурившись, смотрит на меня.

– Почему тебе можно дерзить, а другим нет?

В другой день я бы продолжила этот разговор, но не сегодня.

– Марш в свою комнату.